Повесть "Помнить иначе..." сборника "Дым на фоне звёзд" (фрагмент - 20 из 240)


…Стук в дверь кабинета заставил Эдмунда прервать свой рассказ.
Дверь кабинета открылась, и на пороге мы увидели Лизу.
— Эдмунд Семёнович, вы меня извините, но время уже 14.30, и я должна забрать у вас Владимира Михайловича, а вас дожидается другой пациент.
— Ну вот, как всегда — ничего не успел, — ответил он.
— Владимир Михайлович, мне кажется, мы немного недоговорили, — добавил он, обращаясь ко мне. — Вы не будете возражать, если я навещу вас в палате часиков после шести?
— С нетерпением буду ждать нашей встречи, — ответил я.
*
Я вышел из кабинета экстрасенса, испытывая к нему странные, неоднозначные чувства, Он расшевелил мои старые раны, но зато позволил взглянуть на ту давнюю историю под другим углом.
Правильно сказал Эдмунд, думал я, мы все совершили ошибку тогда, а кто из нас при этом был больше виноват, определять бессмысленно.
Непонятно только, продолжал думать я, вспоминая слова Эдмунда, как со всем этим связана Маша и что это за бред он нёс про предназначение….
Да…, не всё пока ясно… разрозненные картинки только-только начали складываться в осмысленный сюжет, до полного понимания которого было ещё очень далеко.
Ладно, думал я, сегодня вечером меня навестит Эдмунд, и, возможно, многое прояснится.
*
Я шёл по коридору, рядом со мной, держа меня под руку, прижимаясь ко мне время от времени левым боком, шла Лиза. Она без остановки мне что-то рассказывала — про укрепляющие ванны, про обеденное меню больничной столовой, про Эдуарда Львовича, который готовил мне новые процедуры, про пациентов, поступивших в клинику, пока я отсутствовал полтора часа.
— Да вы меня совсем не слушаете, — обиженно поджав губки, сказала она.
— Что вы, Лиза, я весь внимание, — ответил я, — но мне пока трудно сконцентрироваться, я ещё не пришёл в себя после сеанса Эдмунда Семёновича.
— Это заметно. А я, между прочим, переживала за вас, — сказала она. — Этот Эдмунд Семёнович очень странный человек, как посмотрит своими глазищами, будто наизнанку выворачивает, никакого рентгена не надо.
Она явно со мной кокетничала, и я решил ей немного подыграть.

— Он ещё и не то может, — ответил я.
Она посмотрела на меня испуганно-удивлёнными глазами, похоже, я её немного заинтересовал.
— Расскажите, Владимир Михайлович, — приглушённым и несколько дрожащим голосом попросила она.
— Рассказывать вообще-то нельзя, это опасно, — сказал я. — Если он об этом узнает, ещё неизвестно, чем всё это закончится. Мне-то что, я через несколько дней выпишусь, и ищи ветра в поле, а вам здесь работать. Станете потом его третьей помощницей.
— Как это? — спросила она.
— Да очень просто, вы же сдаёте на анализ кровь? — спросил я.
— Да, каждую неделю, — ответила Лиза.
— Так вот, — начал я, — ему достаточно одной маленькой капли крови — и он сможет делать с вами всё, что захочет. Мне лично повезло, моей крови у него не оказалось.
— А причём здесь кровь? — автоматически, немного напряжённо спросила она.
— Причём кровь — я не знаю, но он явно с ней что-то делает, всем же известно, что в любой клетке человека содержится информация обо всём человеке. А в крови эти клетки живые, и даже в маленькой капле их очень много. И, видимо, они, эти клетки некоторое время сохраняют связь с организмом. Вот через эту связь он и воздействует.
Но точно я не знаю, это так, предположение…
Вы думаете, почему он записал меня к себе на приём? — спросил я.
Лиза пожала плечами, несколько настороженно глядя
на меня.
— Я могу вам ответить, — продолжал я. — Он хотел подчинить меня себе. Он узнал, что я знаком с Марией Ивановной, и если бы ему это удалось, то он смог бы воздействовать через меня на руководство этой клиники.
Я сразу это понял, как только вошёл к нему в кабинет.
Он сидел за своим столом и просматривал мою медицинскую карту. Не глядя на меня, как бы вскользь, равнодушным голосом заметил: «О, а анализа крови нет, давайте-ка,
Владимир Михайлович, сделаем экспресс-анализ, много времени это не займёт, а польза будет непременно».
Но я сразу догадался, что к чему. Зачем это экстрасенсу мой анализ крови? Я так ему и ответил: не обижайтесь, Эдмунд Семёнович, но, на мой взгляд, он вам не нужен.
Он сразу согласился и это выглядит вдвойне подозрительно: ни один врач не идёт на поводу у больного, если, конечно, не задумал, что-то противозаконное.
Я, как видите, по-прежнему свободен, можно сказать, пронесло. А вот двум его помощникам повезло меньше.
Вы когда-нибудь видели, Лиза, его помощников, свободно прогуливающихся по этой клинике?
— Нет, — с дрожью в голосе ответила Лиза.
— И не увидите, — сказал я, — они делают только то, что он им говорит.
— Вы меня разыгрываете, — испуганно сказала Лиза.
— Вы, меня спросили, Лиза, я рассказывать не хотел, — ответил я, — но так уж получилось, что теперь вы всё знаете. Что он с вами сделает, я даже загадывать боюсь. Но
в том, что он о нашем разговоре уже всё знает, я думаю, можно не сомневаться.
Наверное, я перестарался; может быть, её страхи по отношению к Эдмунду достаточно давно успели укорениться, но я напугал её по-настоящему.
Лиза ничего не говорила, но на её глазах выступили слёзы, ещё мгновение, и они могли перерасти в настоящую истерику с рыданиями и криками.
— Ну, Лиза, успокойтесь, — попытался поддержать её я, обняв за плечи и плотно прижав к себе. — Это мой глупый розыгрыш. Не о чём беспокоиться. Я всё придумал, Эдмунд
Семёнович вовсе не монстр.
Она, по-моему, меня даже не слышала. Она испугалась так, что дрожала всем телом, а слёзы градом текли из её глаз.
— Лиза… — в который уже раз позвал её я.
Видя, что ничего не помогает, я отстранился от неё и тихонько встряхнул за плечи.
— Да послушайте же вы, наконец! — почти закричал я.
Это слегка привело её в чувство, по крайней мере, теперь она меня слышала.
— Эдмунд Семёнович — мой старинный знакомый, мы просто разговаривали с ним все эти полтора часа. Я неудачно пошутил. Извините. Но я не думал, что это на вас так подействует, — сказал я.
Похоже, она, наконец, поняла. Началась обратная метаморфоза.
Сначала она перестала дрожать, потом перестали литься слёзы. Затем Лиза резким движением сбросила мои руки со своих плеч, отстранилась ещё дальше, лицо её искази-
лось в злобной гримасе, и она сказала:
— Вы… это вы монстр, Владимир Михайлович, хотя нет, это слишком расплывчатая характеристика, вы — негодяй. У меня с вами не то что… — поперхнулась она, срываясь на крик. — Я даже видеть вас не могу. Можете на меня жаловаться, но я не собираюсь быть вашей медсестрой.
Я промолчал. На это мне сказать было нечего.
Лиза бросила на меня ещё один гневный взгляд, развернулась и ушла быстрым шагом, ни разу не оглянувшись.
*
Я сходил на обед, повалялся на кровати, в 16.00 был на процедурах, посидел в джакузи с водой, насыщенной настоями каких-то трав под струями кислорода. Это и в самом деле прибавило мне сил.
Лизы нигде видно не было.
Её столик рядом с моей палатой пустовал, в коридорах она мне не попадалась.
В 17.00 я сходил в массажный кабинет, там мне размяли и вправили всё, что можно было размять и вправить.
Лизы не было нигде.
Я остался без медсестры. Потребности в этом, в общем-то, не было, но я уже привык к ней, её общество делало пребывание в этой клинике более комфортным, приятно, когда тебе уделяет внимание молодая симпатичная девушка.
Конечно, я не стал на неё жаловаться, я вообще никогда не жалуюсь, а в этом конкретном случае неправ был именно я. Болван, ничего уже не чувствую, и шутки у меня дурацкие. Напугал бедную, добрую девочку, а теперь не знал, как загладить вину. Я не знал даже, где она сейчас находится.
Спрашивать о ней кого бы то ни было, я не мог, это вызвало бы вопросы.
— А что, её разве нет на рабочем месте? — спрашивали бы меня сотрудники клиники. Это могло добавить ей лишних проблем. Оставалось ждать.
В 17.45 я вернулся в палату, лёг на кровать. Нужно было оставаться здесь, скоро с ответным визитом должен был прийти Эдмунд.
*
Спустя полчаса я услышал стук в дверь.
— Входите, — сказал я.
— Здравствуйте, Владимир Михайлович, — сказала Мария Ивановна, входя ко мне. — Как вы себя чувствуете?
Честно говоря, её я меньше всего ожидал увидеть в этот момент.
Её вопрос показался мне неуместным. Как может чувствовать себя практически здоровый человек? Поэтому, я, возможно, невпопад спросил:
— Мы что, Мария Ивановна, снова на вы?
Она на мгновение задумалась.
— Володя, — сказала она, — давайте пока придерживаться официальной манеры поведения. То, что случилось вчера, вовсе не повод как-то менять наши отношения. Считайте, что это был некий подарок с моей стороны, попытка загладить вину…. Признаюсь, что и вы мне теперь небезынтересны, но я пока не разобралась в себе, и мне кажется, что и вы этого тоже пока не сделали. И у вас, и у меня есть своя устоявшаяся жизнь, и давать развитие нашим отношениям, впускать их в неё, лично я просто боюсь. Чувствую, что последствия этого могут быть непредсказуемы.
Я молчал, внимательно слушал её и в целом думал примерно так же.
Я не хотел ничего менять в своей жизни.
Моя жизнь не просто устоялась, она очень удачно сложилась. Двадцать пять лет, прожитых в счастливом браке, вовсе не шутка. Ира, моя жена, была, есть и будет единственной женщиной, которую я по-настоящему люблю.
С Машей всё было бы по-другому….
Для отношений с ней мне было трудно подобрать правильное название.
В голове крутились одни аллегории, очень далёкие от моей повседневной жизни. Я пытался и не находил для этого привычных слов.
Она, как яркое солнце после долгих холодов, думал я, как ветер после полного штиля, как ливень после засухи. Что-то невероятно яркое среди серых будней. Но что-то и невероятно опасное. Солнце, которое, после того как растопит лёд, спалит дотла. Ветер, который набрав свою силу, превратившись в тайфун, сметёт. Ливень, переполняющий реки, переливающийся через край потоками ледяной воды, который смоет безвозвратно то, что создавалось годами.
Возможно, мы действительно подходили друг другу, и, возможно, мы были бы с ней счастливы. Но вот надолго ли? Это вопрос.
Стать любовниками, вести двойную жизнь, прятаться по укромным углам, пытаясь изредка добавить в теперешнюю счастливую жизнь новые, неизведанные пока ощущения — можно попробовать, но и это не продлится долго.
Тайными отношения с такой женщиной долго не пробудут, слишком уж яркими они могут оказаться.
Рано или поздно такие отношения уничтожат всё. Ценности сместятся, приоритеты поменяются местами. То, что нам дорого теперь, исчезнет навсегда. И скорее всего, мы
сами станем другими.
Для меня это было немыслимо, и только поэтому я был готов согласиться с Машей.
— А скажите, Володя, — вдруг спросила она, — вы о нашем вчерашнем… вечере никому не рассказывали? Я не пытаюсь вас пристыдить, я всё понимаю, мужчинам вообще свойственно ради самоутверждения рассказывать такое. Мне это повредить никак не может, но я должна знать.
Видимо у меня изменилось лицо, возможно, мой взгляд сверкнул чем-то недобрым. Маша отвела глаза, но вскоре я сумел взять себя в руки и совершенно спокойно ответил:
— Мария Ивановна, я не любитель оправдываться, и я не знаю, откуда вы взяли, что мужчинам это свойственно.
Уверяю вас, настоящий мужчина никогда так не сделает, а я пытаюсь быть в их числе.
— То есть вы говорите — нет? — спросила она.
— Нет, Маша, конечно, нет, кроме нас, это никого не касается, — ответил я.
— Странно тогда, откуда об этом стало известно Эдмунду, не в астрале же в самом деле он это увидел, — сказала она. — Я виделась с ним сегодня около двух часов назад. Он странный человек, но сегодня его странность была выше всякой меры. Сегодня он внезапно уволился, ни о каких двухнедельных отработках слушать не пожелал. О том, что подводит клинику, оставляя нас без специалиста, не захотел даже думать. О том, что не увидит последнюю зарплату, выходное пособие и другие льготы, разговаривать не стал.
Собрался в течение часа и покинул эту больницу, даже вещи свои оставил, сказал, что за ними пришлёт кого-нибудь позже.
Собственно, я приехала сюда в основном поговорить с Эдмундом, но, как видите, нормального разговора не вышло. Вместо этого он как заведённый говорил о предназначениях. Радовался, что наконец-то нам с вами удалось встретиться, что теперь у нас с вами всё будет хорошо, ведь мы идеально подходим друг другу, и ещё много всего
в этом роде.
Честно говоря, есть грех, я подумала, что это вы его подговорили. А что я могла ещё подумать? — спросила она, видя мой удивлённый взгляд. — Я видела ваше расписание,
знала, что сегодня у вас был приём…
— Маша, — перебил я её, — Эдмунд Семёнович на своём приёме рассказывал мне то же самое. Он не простой человек, и что и откуда ему известно, никому неведомо.
Мы многозначительно посмотрели друг на друга.
Не знаю, о чём подумала она, но я в тот момент подумал о том, что с Эдмундом мы уже вряд ли увидимся, а ведь мы с ним так и не договорили.
Мы помолчали.
Первой нарушила молчание Маша.
— Не знаю, будет ли тебе интересно, но я чувствую, что должна сказать: я уволила своего телохранителя. Да и охрану на входе попросила Игоря поменять.
— Надеюсь, ты Игорю ничего не рассказывала? — спросил я.
— Разумеется, нет, Володя, эта история касается только нас с тобой, — вернула она обратно мою же фразу.
Мы опять замолчали, всё уже было сказано. Нечего было добавить, ведь мы уже решили закончить наши отношения. Да и не было по большому счёту никаких отношений, был небольшой эпизод, так, случайная связь.
Мы молчали, пытаясь выбрать нейтральные, простые слова, для того чтоб проститься и не находили их. Мы знали, что любое неосторожное слово, любое действие могло нарушить это шаткое равновесие, и последствия этого предсказать было невозможно.
Мы оба боялись и хотели этого.
И мы молчали.
Возможно, она ждала от меня слов или действий, возможно, я сам ждал от неё того же, но мы так ни на что и не решились.
Спустя некоторое время, я услышал:
— Прощай.
— Прощай, — не поднимая глаз, ответил я.
И Маша ушла.
— Наверное, с ней, — сказал я себе, — мы уже больше никогда не встретимся.
Мне стало от этого невыносимо грустно.
*
Удивительное дело — эти переплетения судеб, думал я, оставшись один.
Мы все вращаемся на своих орбитах, с кем-то движемся параллельно, с кем-то пересекаемся — раз в день, раз в год, а с кем-то, если говорить об Эдмунде, раз в 24 года.
Всё имеет свою причину, любая причина ведёт к следствию. Следствия могут закончить некий цикл, но чаще открывают кучу причин, по которым нам снова необходимо действовать. Действия ведут к новым следствиям, и так без конца, круг за кругом. До тех самых пор, подумал я мрачно, пока не потеряешь всех, кто был тебе дорог.
Вот и Маша ушла…
*
До ужина оставалось ещё 35 минут, и мне нужно было убить время.
Я вышел из палаты, посмотрел на опустевший столик Лизы.
Её, кроме меня, похоже, никто не искал. Кому есть дело до медсестры человека, который по большому счёту только прикидывается больным.
Я спустился на третий этаж, туда, где недавно был на приёме у Эдмунда. Дверь в его кабинет была закрыта.
Куда он так поспешно сбежал, а главное, почему?- спрашивал я себя. Ответа не было. Я спустился на первый этаж, посидел в холле на мягком диване, разглядывая посетителей.
Поднялся в столовую на второй этаж.
Нигде в этом здании я не увидел ни одного знакомого мне человека, даже мой лечащий врач Эдуард Львович куда-то исчез.
Мне стало казаться, что в своей обозримой вселенной я остался абсолютно один.
*
Я вернулся в палату. Ничего не хотелось. Мысли нескончаемым хороводом кружились в моей голове: Маша, Эдмунд, мой покойный друг, Лиза с её детскими обидами — все они вторили, говорили, пытались что-то до меня донести, я не мог разобрать ни слова в этой какофонии.
Звонок сотового телефона заставил меня отвлечься от этих назойливых мыслей.
Звонила жена.
— Привет, мой любимый больной муж, — сказала она, посмеиваясь, — как отдыхается?
— Честно говоря, Ира, хреново, — ответил я.
— А что так, кто обидел моего пупсика? — продолжала она игривым тоном.
Что отвечать на такой вопрос? Мы словно находились на разных планетах. Она на весёлой, полной жизни и радости, а я на мрачной, опустошённой, полной тоски и безысходности.
Мы не могли сейчас понять друг друга, нас разделяло слишком большое расстояние.
— Ты сможешь приехать? — тихо спросил я.
— Наверное, не получится, Володя, — ответила она, резко меняя тон, чувствуя моё настроение. — Я ещё на работе, дома собака дожидается, продуктов у тебя полный холодильник, и я, честно говоря, вымотана до предела, вчера ведь толком поспать не удалось. Давай я приеду завтра и детей с собой возьму, все вместе тебя навестим.
— Надеюсь, ты детям пока ничего не говорила? — спросил я.
— Нет, пока не успела, — ответила она.
— И не надо говорить, зачем их лишний раз расстраивать, тем более что я почти здоров, — сказал я. — Завтра посмотрю и, может быть, вообще домой уеду.
— Здорово, а я тебя заберу, — сказала она.
— Да, хорошо, только сначала нужно созвониться, я ведь ещё с доктором об этом не разговаривал, вдруг не отпустит. Давай созвонимся часиков в одиннадцать.
И мы попрощались.
Я лёг на кровать, включил телевизор. Смотреть было нечего, и я убавил звук. Монотонное бормотание и мелькание экрана немного раздражали. Я выключил телевизор и постепенно, незаметно для себя, заснул.
И мне снился сон…
*
Мы повернули со Ждановской набережной на Большой проспект Петроградской стороны. За спиной у нас оставался Тучков мост.
— Нет, Володя, ты не понимаешь, тут что-то другое. Она ведь ничего не знает, — говорил Андрей.
— Женщины, может быть, иногда и не знают, но чувствуют всегда, — ответил я.
— Слушай, но ведь месяц уже, тут чувствуй не чувствуй, а от физиологии никуда не деться, — сказал мой друг. — У меня уже сперматозоиды из ушей капают, и она должна
испытывать то же самое, но нет, каждый день говорит: «Извини, сегодня не получится, давай завтра». А я, может быть, до завтра уже не дотяну — лопну.
— Может быть, действительно у неё что-то со здоровьем, вы не пробовали сходить к врачу? — спросил я.
— Говорили много раз на эту тему, — ответил Андрей, — но она ни в какую. Говорит, потерпи ещё немного, всё само образуется. А как оно образуется, если становится только хуже? Скорее всего, она просто со мной не хочет. Или любовника себе завела.
— Не говори глупости, — сказал я, — я же прекрасно знаю твою жену, видел много раз, как она на тебя смотрит, любовью просто светится.
— Я и сам это чувствую, — ответил он, — только мне от этого не легче. Я же работать не могу, только о сексе и думаю. Вот ты меня осуждаешь…
— Да брось ты, Андрюха, кто я такой, чтоб судить, — перебил его я.
— Осуждаешь, я же знаю, — сказал он. — Переубеждать я тебя не стану, сам убедишься, что ничего плохого в этом нет.
— Да говорено-переговорено это всё, ни в чём ты не сможешь меня убедить, — ответил я.
Стал накрапывать дождь.
— Пошли в арку, переждём, — предложил мой друг.
Я согласился.
— Вот смотри, Володя, — начал свою теорию Андрей, — простая ситуация: идёшь ты, к примеру, по Большому проспекту, а навстречу тебе молодая, симпатичная и одинокая
женщина с ребёнком в коляске. Эта молодая мама просит: «Молодой человек, помогите колясочку по лестнице поднять…»
— Молодые люди, прошу прощения, что перебил, но совершенно крайний случай, — вклинился в наш разговор худощавый и совершенно седой мужчина лет пятидесяти.
— Володя, можно вас на пару слов, — продолжил этот человек.
— Ты его знаешь? — вполголоса спросил меня Андрей.
Я вгляделся в этого человека и понял, что да, я его знаю.
Но ответить своему другу я не успел.
Это знание выбросило меня из моего сна в другую реальность.
Мы оказались стоящими с Эдмундом друг против друга посреди бескрайней и плоской, как стол, пустыни мелкого рыжеватого песка.
— Извини Володя, что так поспешно ушёл, — сказал Эдмунд.
— Куда ушёл? — машинально спросил я.
— Скорее, не куда, а откуда, — ответил он. — Дело в том, что мой цикл закончился, и мне требовалось уйти, оставаться там уже не имело смысла. Вы с Машей встретились, равновесие восстановилось, у меня начался новый цикл, у вас, кстати говоря, тоже.
— Да ничего у нас не началось, Эдмунд, — сказал я, — мы поговорили с Машей и решили расстаться. Мы решили ничего не менять в своей жизни и больше никогда с ней не
встретимся.
Эдмунд посмотрел куда-то вдаль, затем, задумавшись, закрыл глаза.
— Нет, Володя, этого не может быть, — сказал он. — У тебя ведь уже были странные виденья, где вы были с Машей…
— Да при чём тут виденья, Эдмунд? — прервал его я. — Я тебе говорю про реальность. У нас с Машей ничего не будет, мы расстались навсегда.
— Что есть реальность, Володя? — сказал он. Интерпретация мозгом сигналов, поступающих от наших органов чувств. Запахи, звуки, расстояние, объём, цвет, глуби-
на, ощущение своего я, своего тела, осязание — всё это не более чем иллюзии. Не более чем результат работы нашего мозга, не более чем наше восприятие. И если продолжать
размышлять в том же ключе, что есть твои виденья? Не являются ли они воспоминанием другого, альтернативного мира, ведь там ты и видел, и ощущал то, что окружало тебя,
так же, как и в реальности, о которой ты говоришь? Эти альтернативные миры живут своей, совершенно отличной от нашей реальности жизнью. Там события развиваются иначе, и там мы помним другое прошлое. Помнишь, я говорил тебе, что при определённых условиях память сотрётся сама? Это здесь. И у тебя есть возможность выбрать мир, который идеально подходит тебе – без боли, страданий и одиночества — любой. Пройдёт совсем немного времени, и ты сможешь делать это самостоятельно. Ты сможешь выбрать мир, который абсолютно приспособлен для реализации вашего предназначения. А тогда…
— Да что это за предназначение такое? — перебил его я. — Что и для чего предназначено? Ну, встретились мы с Машей. Ну, допустим, существуют альтернативные миры, я тоже слышал о такой версии. Но это же ничего не меняет, допустим, в каждом из этих миров мы встретились, и что?
Да, мы идеально подходим друг другу; когда мы рядом, нас безумно друг к другу влечёт, но это и всё, потому что остальное в этот момент для нас исчезает. Не думаю, что нам
предназначено во всех этих мирах часами смотреть друг на друга влюблёнными глазами, а в промежутках между этим есть, спать и заниматься сексом — до другого мы, скорее всего, просто не доберёмся. А если говорить о предопределённости, то и тут, Эдмунд, на мой взгляд, есть несколько противоречий. Во-первых, ты сам говорил, что есть редкие люди, на которых это не распространяется и что мы с Машей из их числа. А во-вторых, хоть и можно объяснить некоей предопределённостью то, что мы встретились только сейчас, а не год, два, десять лет назад, несмотря на то, что ты 24 года пытался ускорить эту ситуацию, но мы, тем не менее, расстались, и это никаким предопределением уже не объяснить. Так же мы сделаем и во всех твоих альтернативных мирах, если таким будет наше решение, или не сделаем, если решим по-другому. Если и есть что-то предназначенное для нас свыше, то, скорее всего, оно заключается в чём-то другом, а вовсе не в нашей встрече.
— Володя, тут вступают в игру очень мощные силы, — сказал Эдмунд, — вы не сможете поступать по-своему, вам с ними будет не справиться.
— Тебе ли не знать, Эдмунд, — ответил я, — что если есть сила с одним знаком, обязательно найдётся сила с другим. Это ли не равновесие?
— А ты быстро учишься, — сказал он. — В этом ты прав: главное — не нарушать баланс. Посмотри вокруг, здесь нет ничего и всё уравновешено. Но стоит только привнести сюда что-то своё, как сразу баланс нарушится. Построишь дом — ветер попытается разрушить его, выроешь яму — через час она будет полна песка. То же и с действиями: пока идёшь проторённой дорогой, уготованной провидением, — всё легко, тебе комфортно, у тебя всё получается, но стоит только свернуть, как проблемы не заставят себя ждать, и чем дальше ты от своего пути, тем их больше. До тех самых пор, пока не забредёшь в такую чащу, что не будет выхода. Но ты прав — решать тебе.
Я ничего не ответил ему, я устал от этого сложного для меня разговора.
Мне требовалось время, чтобы всё это по-настоящему осмыслить. Этот разговор сам по себе был для меня настоящим прорывом. Несколько дней назад я не смог бы не только об этом говорить — даже думать. Для меня этой достаточно абстрактной темы просто не существовало.
Пауза затянулась, мы молча стояли посреди бескрайней пустыни и смотрели каждый в свою сторону.
— Надя передавала тебе привет, — нарушил молчание Эдмунд. — Она всё ещё помнит тебя.
От его слов события прошлых лет снова нахлынули на меня, и я, в который уже раз, пережил их снова.
Я испытывал горечь и стыд, а невозможность что-либо исправить только усиливала эти чувства.
Как же я виноват перед ней…
Когда Андрея не стало, я даже не позвонил, не узнал, как она там. Не поддержал, ведь ей наверняка была нужна моя помощь. Как же я виноват перед своим другом…
Я закрыл руками лицо — не хотелось, чтобы Эдмунд видел моих слёз.
И ведь уже ничего не изменишь, снова подумал я. Всё, что можно было исправить, осталось где-то там, далеко в прошлом, там, где остался мой друг.
И я, больше не сдерживаясь, зарыдал — зарыдал в голос от полного бессилия и жалости к себе.
— Ну, ну, Володя, всё пройдёт, — услышал я голос Эдмунда. — Через недельку будешь как новенький, — добавил он, похлопывая меня по плечу.
*
Я открыл мокрые от слёз глаза и понял, что нахожусь в своей палате.
Шторы были занавешены, и я не сразу заметил силуэт, неподвижно застывший рядом с моей кроватью.
Приглядевшись, я понял, что это Лиза.
— Вы очень беспокойно спали, Владимир Михайлович, — тихо сказала она. — Кричали во сне, потом плакали. Вам, наверное, приснился очень плохой сон. Я даже собиралась вас разбудить.
— Да, Лиза, — ответил я, — ужасный сон, в нём я снова пережил смерть своего лучшего друга.
— Бедненький, — сказала она, садясь на краешек кровати, рядом со мной и доставая носовой платок из кармана своего больничного халата. — Возьмите, вам нужно вытереть слёзы.
Я взял платок, невольно коснувшись её руки.
Может быть, мои недавние переживания добавили мне чувствительности, или, быть может, я чувствовал себя очень одиноким, но я испытал лёгкое волнение, которое
она, похоже, заметила.
— Давайте я вам помогу, у вас всё лицо мокрое, а вам не видно, — сказала Лиза, взяла из моей руки платок и, наклонившись, почти касаясь меня своей грудью, сосредоточенно вглядываясь, вытерла сначала глаза, потом щёки, а затем и лоб, покрывшийся испариной от уже нешуточного возбуждения.
Да что же это такое, думал я, невольно в своём воображении снимая с неё больничный халат. Под ним, как мне показалось, больше ничего не было.
Нужно немедленно встать, сказав, что мне нужно в ванную комнату, думал я. Необходимо немедленно это прекратить, ведь она на двадцать лет меня моложе.
Но встать я уже не мог.
Если бы я встал, откинув одеяло, то сразу бы на виду оказался мой окаменевший пенис.
Она же, закончив с моим лицом, посмотрела ниже. Увидев бугорок на моём одеяле, она улыбнулась.
— Тут у вас, Владимир Михайлович, странное уплотнение, — сказала она, нежно погладив верхушку этого бугорка, — мне нужно немедленно вас осмотреть.
— Лиза, — начал я, запинаясь, не представляя, что я хочу сказать. — Вы же знаете, я женат, и я значительно старше… и кроме того…
— Ах, Владимир Михайлович, — мне на ушко проворковала она, — вы взрослый человек, а женщин не знаете. В определённый момент нам это абсолютно все равно, а
иногда, даже наоборот…
И она пуговку за пуговкой медленно расстегнула свой белоснежный халат, под которым и в самом деле ничего не было…
Я больше не мог сопротивляться.
Я не хотел быть один.
Я успел с улыбкой подумать об Эдмунде. О том, как объяснил бы всё это он с точки зрения провидения? Не иначе как воздействием противоборствующих сил.
Дальше мысли исчезли.
Отпустив ситуацию, я перешёл на следующий круг своей жизни.
***

Меня разбудил звонок будильника.
Я взглянул на часы — на них застыло время 7.00. Вставать не хотелось, да и кому захочется вставать в такую рань, да ещё в воскресенье?
Я лежал один в своей спальне, на широкой двуспальной кровати, пытаясь справиться со своей ленью, и у меня это пока получалось плохо.
— Просыпайся, соня, — сказала жена, входя в комнату, — звонили из твоей конторы, машина за тобой приедет в 8.00. Я уезжаю на дачу, хочу проскочить до пробок. Завтрак на плите, остальное в холодильнике…
— Ира, не бросай меня здесь одного, — шутливо попросил я.
— Держись, Володя, ты справишься, ты уже большой мальчик, а я не всегда буду рядом, — в унисон мне ответила она. Присела на краешек кровати рядом со мной и добавила:
— Быстро освободишься, приезжай, ведь ещё целый день впереди.
— Это почти нереально, — ответил я, — завтра плановый пуск установки. Мне нужно просмотреть результаты её тестирования, результаты сканирования обшивки и ещё хренову тучу бумаг. Тут и дня мало.
— И всё это обязательно нужно делать самому? — спросила она. — У тебя же там есть хренова туча помощников, — вторя мне, продолжала Ира. — Машеньке своей поручи, она шустрая девушка…
— Ты не понимаешь, Ира, — сказал я, — стоит пропустить даже незначительный дефект…
— Знаю, слышала много раз, — ответила она, перебивая. — На глубине две или, может быть, три тысячи метров любая, даже самая незначительная ошибка может привести к катастрофе. Но знаешь, что я тебе скажу мой дорогой: на поверхности их тоже совершать не надо, здесь тоже катастрофы бывают.
— Что ты имеешь в виду, Ира? — спросил я.
— Ты уверен, что хочешь касаться этой щекотливой темы? — вопросом на вопрос ответила она.
— Какая-то ты агрессивная сегодня, — ответил я, приподнимаясь и целуя её в щёку.
Ира не отстранилась, но и не ответила на мой поцелуй, посмотрела на меня печальными глазами, встала с кровати и сказала:
— Мы очень мало бываем вместе, Володя. Ты вечно пропадаешь на своей работе, а я постоянно одна. Мне бывает очень грустно.
Ситуация принимала серьёзный оборот, тема была действительно щекотливая, нужно было срочно заканчивать этот разговор. Я встал, подошёл к ней, обнял и сказал, зная, что она всё равно откажется:
— А давай я сейчас отменю все свои дела, чёрт с ней, с этой установкой, в конце концов, наши отношения для меня дороже всего на свете. И махнём с тобой на дачу вдвоём.
— Как бы это было хорошо, Володя, — ответила она, — отвечая на мои объятия и плотнее прижимаясь ко мне. Но я прекрасно знаю, чем всё это кончится. Ты будешь весь день сидеть за компьютером, не вылезая из дома, без конца звонить по телефону, а вечером к тебе приедет твоя Маша с полным отчётом о проделанной работе. Лучше уж езжай в свой офис и попробуй освободиться пораньше. Я буду тебя ждать.
— Я постараюсь, Ира, — ответил я, зная, что этого не случится.
Знала и она.
Мы стояли, обнявшись, мне и в самом деле не хотелось расставаться с ней. Я очень любил эту женщину. Я прижимал к себе её родное любимое тело, вдыхал её запах. В такие моменты мы словно сливались с ней.
Мы были вместе уже очень давно и с годами становились только ближе друг другу, я не мог её потерять, я не хотел этого, даже мысль об этом была для меня невыносима.
Но было и ещё кое-что, именно на это и намекала Ира.
Что работа? — Многое можно отменить, многое перенести, что-то сделать заранее и без особых проблем устроить выходной со своей семьёй, если бы не одно но. Там, на этой работе, я мог видеться с Машей, а вне работы это было сделать сложно.
Это была тайная связь, от которой я отказаться не мог, это было выше моих сил.
Я раздвоился, я вёл двойную жизнь, я любил двух женщин одновременно, каждая из которых была мне очень дорога, но каждая — по-своему.
Я увяз в этой ситуации, запутался. Пытался найти выход и не находил….
Так дальше продолжаться не могло и это понимали все.
Я, Ира да, наверное, и Маша, хотя она и была женщиной без комплексов и не настаивала ни на чём…
Так не могло продолжаться, но продолжалось и продолжалось почти два года, и этому не видно было конца…
Все эти мысли пронеслись у меня в голове за мгновение, уже в тысячный раз. Пронеслись и исчезли — решения не было.
Ира слегка отстранилась от меня и с грустью в голосе сказала:
— Ладно, надо ехать, пока пробок нет.
— Аккуратнее на дороге, сильно не гони, — сказал я.
Проводил её до двери, посмотрел из окна на то, как она уехала, и пошёл собираться на работу.
*
Я приехал к зданию Северо-Западного филиала Межконтинентальной транспортной сети в 8.30. Поднялся на 98-й этаж, прошёл в свой офис. Сотрудников моего отдела пока не было, рабочий день начинался только в 9.00.
Я, не дожидаясь секретаря, подошёл к кофеварке и стал варить себе кофе.
— Мужчина, капучино, пожалуйста, — услышал я за своей спиной голос Маши.
Я развернулся. Она стояла прямо передо мной, на фоне большого витражного окна, в лёгком летнем платье, в ореоле света от яркого солнца, сияющего за окном, удивительно красивая и желанная.
Затем, подошла ко мне ближе, обняла за талию и прижала к себе.
— Ну, так как насчёт кофе, молодой человек? — волнующим полушёпотом вновь спросила она. — Да или нет, ответьте, или мне поискать другой кафетерий?
— Вы мне льстите, девушка, но с вами я и правда, чувствую себя намного моложе, — ответил я. — Могу предложить два сорта, — добавил я, — «Утренняя нежность»
или «Обжигающая страсть».
— Пожалуй, я возьму оба, — сказала она.
— Эти напитки сложные, Мария Ивановна, нужна настоящая кофейная церемония, — шепнул я ей на ушко. — Вы правильно сделали, что выбрали оба напитка. Один без другого покажется незавершённым. Если говорить о нежности, то это очень сложно объяснить, лучше показать.
И я очень нежно поцеловал её в губы.
Она мне ответила.
Спустя несколько минут, когда мы на мгновение прервались, она сказала:
— Хороший напиток, мне понравилось, но я чувствую, что и второй почти готов.
Я хотел ей ответить, но случайно взглянул на часы, висящие на стене. Они показывали 8.48. Меня как холодной водой окатило. Да что же мы делаем, подумал я, совсем голову потеряли, ведь в любой момент сюда может кто-нибудь прийти.
Странно, что этого до сих пор не случилось.
Я отстранился от Маши и показал ей рукой на часы.
— Извини, — сказал я, — но мы же договаривались: в рабочее время — никаких личных взаимоотношений.
— У нас было ещё 12 минут, — сказала она, — а ты всё испортил. И название такое хорошее — «Обжигающая страсть», я очень хотела попробовать. А теперь, — она посмотрела мне чуть ниже пояса, — мой кофе остыл. И моё желание осталось неудовлетворённым. А ты знаешь, Володя, что бывает в таких случаях?
— И что же? — слегка ухмыляясь, спросил я.
— Женщины начинают мстить, — ответила она строго, — и их месть может быть страшной.
— Ладно, Маша, — сказал я, — шутки в сторону, давай включаться в работу.
— Хорошо, — кротко сказала она.
Прошла к своему столу, села, включила компьютер и, отключившись от внешнего мира, стала работать.
Я тоже сел за свой рабочий стол и снова через какое-то время взглянул на часы. Стрелки показывали 9.05, но никто из моих сотрудников так и не появился. Что это, думал я, для забастовки вроде бы причин не было. О работе в воскресенье мы договорились заранее. Никто не отказался, все понимали, что завтра очень ответственный день — пуск установки и сегодня нужно было всё ещё раз проверить и перепроверить.
Странно, очень странно, думал я.
— Владимир Михайлович, — неожиданно сказала Маша, — А почему вы не спросите, где все остальные?
— А вы, Мария Ивановна, это знаете? — спросил я.
— Возможно, и знаю, — ответила она. — Но я не ваш секретарь и не обязана докладывать вам такие вещи.
— Хорошо, Маша, спрошу по-другому, — начал заводиться я. — Скажи мне, пожалуйста, куда подевались все наши сотрудники?
— Вот вы, Владимир Михайлович, нервничаете, — совершенно спокойно сказала она, — а меня это немного обижает, я ничего вам не буду говорить.
Она меня почти довела, я с силой бросил на стол шариковую ручку, которую держал в руке, а сам тут же подумал: она права, надо успокоиться. Ведь намного проще взять и
позвонить.
Я на секунду задумался — секретарь или мой ведущий инженер. Секретарь, естественно, в курсе всего и знает в этом отношении больше, но на сегодня разговоров с женщинами мне уже хватило, и я набрал номер Антона.
На том конце линии никто долго не брал трубку. На седьмой или восьмой звонок соединение всё-таки было установлено.
— Але… о… — услышал я какие-то странные звуки.
— Антон, ты что, спишь? — нервно спросил я.
— Конечно, шеф, — ответила трубка. — Ведь воскресенье.
— Что-то случилось, Владимир Михайлович? — совершенно другим, уже проснувшимся голосом переспросил Антон.
— Антон, я не понимаю. Объясни, что происходит. Мы все сегодня договорились выйти на работу, времени в обрез, завтра плановый пуск. Почему вы саботируете мои решения? Мало того, делаете это достаточно цинично. Я что, не устраиваю вас как руководитель? — кипятился я.
— Да что вы такое говорите Владимир Михайлович? — слегка обиженно ответил Антон. — Вас все уважают. А вы разве не в курсе? Маша вам что, ничего не сообщила?
— Похоже, я вообще обо всём узнаю самым последним, — обречённо ответил я. — Давай, Антон, рассказывай, и по возможности не упуская подробностей.
И Антон начал рассказ:
— Как вы помните, вчера мы практически всё подготовили. Оставалось проверить результаты сканирования обшивки, просмотреть ещё раз результаты тестирования установки, но это были повторные данные, те, которые мы получили в день приёмки. Официальные результаты независимой комиссии, как вы знаете, не выявили никаких отклонений и давно подшиты к сдаточной документации.
Другими словами, оставалось ещё максимум полдня работы, и если бы мы не выявили никаких отклонений, то можно было бы ставить подпись и разрешать пуск.
Вчера поздно вечером мы все ушли, а Мария Ивановна осталась. Анализируя данные, она обнаружила в одной из наших проб забора воды критическое содержание метана.
Ей пришлось перелопатить все отчёты независимой комиссии. Оказывается, и у них в одной из проб тоже был обнаружен метан в критических количествах.
Независимая комиссия в связи с этим брала пробы воды десять раз вместо установленных трёх, но ни в одной из последующих проб, а это больше двух тысяч образцов, метана, да и никаких других отклонений не обнаружила.
Они всё делали по инструкции, та одна злополучная проба была списана на случайный фактор.
Но один раз — это случайность, а два — закономерность. Видимо, в зоне забора воды происходит локальный эпизодический выброс метана.
Мария Ивановна позвонила в головной офис, поставила всех на уши и добилась решения о переносе пуска на месяц. Завтра к месту забора воды установки будет отправлена экспедиция, спущен батискаф, и учёные на месте попытаются определить этот локальный выброс. В зависимости от результата будет принято решение либо нарастить водозаборники, либо установить дополнительные фильтры, либо ещё что… Но фильтры нежелательно, такие фильтры нужно довольно часто менять, а это технически сложно — остановка установки, иначе к ним не подобраться, с последующим запуском и отладкой — полный геморрой. Вот в целом и всё, но Маша вам, я думаю, расскажет подробнее… Да… уже поздно ночью, когда решение было принято, она обзвонила всех, рассказала об этом и подарила нам выходной, надо сказать, совершенно не лишний, третью неделю уже как проклятые без выходных…
— Спасибо Антон, — сказал я, — извини за звонок, отдыхай, до понедельника.
Мы попрощались с Антоном, и я с некоторым недоумением посмотрел на Машу.
— Мария Ивановна, странная какая-то ситуация получается, — сказал я. — Звоните в головной офис, решения принимаете, а меня даже в известность не поставили. Вопрос действительно серьёзный, и возможно, вы всё сделали правильно, но это моя работа — решения принимать и моя ответственность за принятие таких решений. Нужно
было сразу мне звонить, я бы тут же приехал и разобрался во всём. Команды моим подчинённым раздаёте — это же подрывает мой авторитет. Мне что, теперь ещё и с ними
разбираться, ведь они не выполнили то, что я им сказал, — не явились на работу. Прогулом это не назовёшь, всё-таки воскресенье, но меры принять придётся, иначе они могут подумать, что я у вас в подчинении.
Пока я это говорил, Маша менялась в лице. Постепенно из независимого и вызывающего это выражение стало опустошённым и растерянным. Мне стало жаль её, ведь я очень любил эту женщину.
— Володя, — еле слышно сказала она, — не сердись, извини меня. Я ведь по-своему, по-женски всё рассудила. Я понимала, что нужно тебе звонить, но была уже ночь. Я представила, что подумает твоя жена — ведь то, что между нами происходит, уже не тайна — вот и не стала будоражить твою семью, боялась, что это помешает нашим с тобой отношениям. Ну а раз не позвонила, всё остальное — следствия.
Одно хорошо, ты не знал, что сегодня выходной, и приехал, а я тебя здесь ждала. Я ведь и не уезжала никуда — сначала полночи работала, потом уснула на диванчике здесь же, у
нас на кухне. Проснулась, только когда ты приехал…
— Эх, Маша, Маша, глупенькая моя девочка, как же я тебя люблю, — сказал я, обнимая и целуя её.
Когда мы на мгновение прервались, Маша шепнула мне на ухо:
— Я всё ещё жду свой капучино.
Я взял её на руки и пошёл на кухню его готовить…
*
Мы лежали с Машей, обнявшись на узком кухонном диванчике. Она спала на моей груди, а я старался реже дышать, чтобы не тревожить её сон.
Как же мне повезло, думал я в тот момент, за что мне столько счастья? Ведь она значительно моложе меня, красавица, необыкновенный живой, добрый человек, немножко взбалмошная, но ей это даже идёт. Терпит меня, дурака, ничего не требует…
Я почти засыпал, но из этого дремотного состояния меня вывел телефонный звонок. Звонил городской телефон в моём офисе. Вставать было лень, да и Машу этот звонок не разбудил, и мне не хотелось шевелиться, я мог её потревожить.
Наверняка ничего важного, думал я, кто может звонить сюда в воскресенье по городскому номеру? Либо ошиблись, либо автомат обзванивает номера потенциальных покупателей каких-нибудь товаров.
В здании корпорации было удивительно тихо, в воскресенье здесь было очень мало людей. Из специалистов, возможно, только мы с Машей.
Заработал одинокий лифт, в будний день я бы его даже не услышал. Открылись автоматические створки кабины, я прислушивался, но не мог понять: возможно, даже на нашем этаже. А вот дальше исчезли любые сомнения, я услышал шаги — стук женских каблуков, как минимум двух пар ног, о мраморный пол коридора, и эти шаги приближались.
Я резко вскочил, Маша проснулась.
— Что случилось, Володя? — сонным голосом спросила она.
— Просыпайся, Маша, — сказал я, — по-моему, сюда кто-то идёт.
Мы вскочили, как ненормальные, мешая друг другу, пытаясь судорожно отыскать одежду, разбросанную по всему полу, чувствуя, что совершенно не успеваем, зная, что если
идут сюда, то застанут нас в самом неприглядном виде…
— Добрый день, Володя, здравствуй, Маша, — услышал я голос за своей спиной.
Я оглянулся и увидел в дверном проёме двух женщин — одна из них была моя жена, а рядом с ней стояла Света, мой секретарь.
— Ира, подожди, пожалуйста, в приёмной, дай нам одеться, — сказал я. — Света, проводите Ирину Анатольевну.
Женщины вышли, я посмотрел на Машу, но не увидел её лица, картинка поплыла, мне показалось, что я падаю, теряя сознание.
*
Я очнулся, лёжа на кровати в тёмной комнате, не совсем представляя, где оказался, не имея никакого желания это выяснять.
Мне было всё равно.
Невероятная внутренняя усталость почти отключила все мои чувства и мысли.
Я машинально посмотрел на часы, висящие на стене, они показывали 2.15.
Скорее всего, ночь, машинально подумал я.
Рядом со мной, на моей кровати, свернувшись калачиком, спала обнажённая женщина. Я посмотрел на неё, и это не вызвало у меня ни удивления, ни эмоций, я просто понял, что это уже не сон и не видение. Теперь я знал, где нахожусь.
Я встал с кровати, оделся.
Укрыл спящую Лизу одеялом.
Думать о недавнем видении не хотелось.
Я больше не мог думать об этом абстрактно. То, что случилось там, касалось лично меня, и было лично обо мне. Два мира почти слились в единое целое. То, что случилось там, мне было понятно и вполне приемлемо.
Здесь я поступал и думал так же, как мой двойник там.
Я изменился… и мне это ужасно не нравилось. Мог ли я ещё надеяться, что это произошло не безвозвратно?
Я достал из холодильника минеральную воду, очень хотелось пить. Налил полный стакан, выпил. Слегка раздвинул шторы, хотелось взглянуть на этот мир из окна. Странно, что я не сделал этого раньше, думал я.
Город спал.
Передо мной, чуть ниже уровня глаз и до самого горизонта, простирались тёмные крыши домов. Тусклые фонари освещали мокрый асфальт нескольких улиц, что были видны отсюда. Правее, в просвете между корпусами больницы, мокрой густой зеленью манил к себе маленький сквер, подсвеченный полной луной. И наконец, двор, маленький больничный двор, расположенный прямо под моим окном, по какой-то счастливой случайности сохранивший в центре зелёный островок — круглый газон с расположенной на нём детской площадкой.
Деревянные лошадки на пружинах, детские горки и качели, всё ещё яркие и не потерявшие свой цвет.
Когда-то я хорошо знал это место. Почему так случилось, что я забыл о нём? Не вспомнил, когда сообщал жене адрес и узнал только сейчас, случайно посмотрев в окно,
— видимо, тогда для этого не пришло время?
Я ухмыльнулся тому, что начал думать почти, как Эдмунд.
Я смотрел на этот маленький круглый газон с детской площадкой в его середине, и мне становилось легче. Теперь у меня появилась возможность вспомнить время, когда я был другим.
— Ну, здравствуй, — сказал я, глядя в окно. — Я скоро приду.
Из одежды, кроме больничной пижамы, у меня ничего не было.
А, плевать, подумал я.
Потихоньку, чтобы не разбудить Лизу, вышел из палаты, прошёл к лифтам, спустился на нулевой этаж. Там располагался приёмный покой, и наружные двери гарантированно были открыты.
На выходе меня никто не остановил, видимо, не я один в этой клинике любил ночные прогулки. Правильно, думал я, кому-то нужно покурить, кому-то в круглосуточный магазинчик напротив.
Охранник, дежуривший у дверей, сказал:
— На улице дождь, промокнете, возьмите.
И протянул мне свой, изрядно потрёпанный чёрный зонт.
Я взял его, сказал ему: «Спасибо», подумав при этом, что хороших людей значительно больше, чем я предполагал.
Вышел из этой больницы.
Мне нужно было попасть на противоположную сторону клиники.
Я обошёл здание и увидел свой двор.
Здесь всё было так же, как и пять лет назад, так, как я помнил. Две лошадки, парящие над землёй рядом друг с другом, горки, качели. Больше просто не поместилось бы на этот маленький островок зелёной травы. Всё сверкало и даже пахло, как когда-то свежей краской.
Я сел на одну из лошадок.
Интересно, наверное, я выгляжу со стороны, думал я, взрослый мужчина в пижаме на детской лошадке и под зонтом.
Я мог бы, и посмеяться, но в тот момент я уже был занят другим.
*
Я скакал над землёй на своей лошадке и вспоминал 2008 год. Тогда, в один из дней, когда я был особенно сентиментален, мне пришла в голову одна хорошая мысль — сделать хоть что-то для своего города.
Но кто я такой? – Так, маленькая букашка, которая возомнила себя великим альтруистом.
Я объездил очень много мест, но ни в одно из них я не смог бы привнести хоть что-то, что сделало бы мой город лучше. Либо там уже было всё хорошо, либо изменения требовали средств, которых у меня не было. Я почти отчаялся, я думал, что у меня ничего не получится, пока не приехал сюда, в то место, с которого нужно было начинать.
В больницу, где я появился на свет.
Пять лет назад здесь ещё был родильный дом, совмещённый с детской больницей. Серое унылое здание, тусклые коридоры, грустные больные дети — неприглядная картина.
Тогда у меня и родилась идея сделать здесь что-то, что могло бы понравиться больным детям и сделало бы их пребывание здесь немного комфортнее — маленькую детскую
площадку во внутреннем дворе.
Я поговорил с директором больницы, и он одобрил мою идею. Все необходимые согласования он взял на себя. Они прошли на удивление легко.
Видимо, в администрации знали о грядущих переменах по перепрофилированию этой клиники, резонно посчитав, что вреда всё равно не будет, а при реконструкции эта площадка, так или иначе, пойдёт под снос.
Но я тогда этого не знал. Выбрал поставщиков, проплатил по счетам, поставил рабочих, и спустя месяц во внутреннем дворе появилось нечто — яркое пятно среди серых стен; детям понравилось.
Делать добрые дела мне было вовсе не свойственно, и в процессе строительства я несколько раз успел пожалеть о том, что такая идея вообще пришла мне в голову.
Добрые дела стоят дорого, и я потратил большую сумму, чем первоначально рассчитывал. Но когда я увидел, как загорелись радостью глаза маленьких пациентов, мне стало несколько легче. Я понял, что деньги потрачены не зря, ведь искренняя радость стоит дороже любых денег, особенно если это радость больных детей, которых уже мало что радует.
Мы пожали с директором больницы друг другу руки, и я пошёл по этой жизни дальше наматывать свои невидимые круги…, пока один из них снова не привёл меня сюда.
Я оглянулся назад и увидел, как много было потеряно на этом пути, и ничего важного я не приобрёл взамен.
Я подошёл к незримой черте, к пресловутой точке невозврата. Я чувствовал, что стоит сделать ещё один неверный шаг — и всё, скорее всего, обратного пути уже не будет, я окончательно потеряю себя.
Случится то, что предсказывал мне Эдмунд: я окажусь в незнакомом для себя мире, где стану совсем другим человеком, забуду то, что сейчас для меня важнее всего, и стану наиболее приспособлен для выполнения неведомого мне предназначения.
Шаг — и всё…, я даже думать об этом перестану, я просто буду идти по этой жизни дальше к непонятной для меня цели, по проложенной для меня дороге, перестав быть собой.
Мне стало страшно, я не знал, что делать дальше.
Я вцепился в гриву лошадки, на которой сидел, боясь разжать руки.
Эта детская площадка во внутреннем больничном дворе казалась мне единственным безопасным местом на планете, и только оно всё ещё связывало меня с ускользающим
прошлым.
Я давно уронил зонт, пижама промокла, но я этого не замечал.
Я стремительно погружался в прошлое.
Как же много я успел забыть…, но пока я находился здесь, у меня сохранялся шанс вспомнить всё…, зафиксировать в своей памяти, постараться сохранить …. И стоило поторопиться, пока мне не помешали, пока я сам могу это сделать, пока новые причинно-следственные связи не вступили в свои права.
Я погружался и погружался почти до самого дна, почти до самых истоков своей жизни, а затем начал подниматься назад. Невероятно, но я видел…1963 год, зима, маленькая комната в доме на улице Олега Кошевого. Я на детской кроватке, маленький, почти неразумный комочек жизни, которому не нужно ничего, кроме любви, который не понимает ничего, а только чувствует…. И он — я — окружён теплотой и любовью, окутан
сверкающей аурой мамы и отца, и он — я — улыбается счастливой улыбкой.
— Какой хороший мальчик, — говорит мама, — ангелочек мой, улыбается своей мамочке. Смотри, Миша, — продолжает она, обращаясь к мужу, — какой красавец, улыбка до ушей.
Она берёт меня на руки, нежно прижимает к себе, целует в щёчки и шейку. Мне хорошо и немного щекотно, и, может быть, от этого я улыбаюсь ещё сильней.
— Тамара, — говорит мой отец, — затискаешь ребёнка, положи его в кроватку, ведь избалуется. Будет потом всю жизнь за твою юбку держаться, а мне нужен самостоятельный мужик.
Она нехотя выполняет его просьбу, но мне хорошо и здесь, не так, как на руках у мамы, но здесь я могу лучше чувствовать своего отца.
Эта маленькая комната в коммунальной квартире для меня — лучшее место на этой земле, она до самых краёв наполнена любовью и светом моих родителей…
Дальше, дальше….
Вот уже снова зима, мне уже год, первые слова, первые желания, я теперь умею не только чувствовать, но уже и хотеть, пытаюсь требовать при помощи слёз, добиваясь своих нехитрых желаний. И всегда рядом со мной моя мама и мой отец и их безграничные любовь и терпение.
Дни, месяцы, годы сменялись, шли друг за другом чередой, прокручивая передо мной события моей жизни.
Вот мне уже три года.
Детский сад, первый опыт общественной жизни.
Мне там было непросто. Уже тогда я не очень любил большого скопления людей.
Я был замкнут, но замкнут внутренне, на моё общение со сверстниками и воспитателями это никак не влияло. Я играл, как и все ребята, в свои детские игры, я был послушным, но ни с кем в этом месте не был по-настоящему близок.
Мне было не очень комфортно там, но я знал, что по-другому не будет. Я терпел и ждал, ничем не выдавая своих истинных чувств, когда наступит вечер и за мной придёт моя мама.
— Как себя вёл мой хулиган сегодня? — спрашивала воспитателя мама, приходя после работы за мной.
— Что вы, — отвечали ей, — какой же Володя хулиган, он всегда ведёт себя хорошо. Все бы дети были такие, у нас бы вообще проблем не было. Воспитанный и очень самостоятельный мальчик.
Я чувствовал, что маме слышать такое приятно, и для меня это было самое главное.
— Представляете, — продолжала воспитатель, — Сегодня собирались днём на прогулку. У Володи на курточке молнию заело. Я хотела помочь, но он ни в какую, говорит, не надо, я сам. Полчаса, наверное, возился, но справился.
Настоящий мужик растёт.
Мама улыбалась.
Я пыжился от гордости, стараясь не подавать вида, глядя в сторону, как будто их разговор касался не меня…
Дальше, дальше…
Мне четыре, пять, шесть лет…
Вспомнились прогулки с отцом. В выходной, просто по улицам Петроградской стороны…
— Ну что, Володя, — говорил он мне, — пойдём, пройдёмся, есть мужской разговор.
И мы шли, рука об руку, а когда я уставал, мы останавливались, и он угощал меня мороженым или ещё чем-то вкусным.
Он рассказывал мне про свою работу, про город, окружающий нас, про всё на свете. Я чувствовал его силу, и мне было спокойно и удивительно хорошо…
Дальше, дальше…
Мы переехали.
Новый район, новостройки, окраина города.
До школы оставался целый год.
Совершенно другой мир, широкие улицы, редко стоящие новые дома. Заборы, а за ними котлованы строек. Грязь на новых асфальтированных улицах. Не до конца обустроенный быт и раздолье для шестилетних мальчишек, каким в ту пору был я.
Первые настоящие друзья.
Мы облазили с ними все стройки нашего района.
Побывали, наверное, на всех крышах домов, залезли в каждый подвал. Переместили на своих сапогах тонны грязи…
Но дальше, дальше…
Воспоминания неслись, ускоряясь, и я уже не успевал фиксировать в них отдельные события, всё происходило в фоновом режиме. Так и должно было быть, необходимо было просто успеть пролистать их, пробежаться по вешкам, по полочкам можно было разложить и позднее.
Школа, сплошной поток — учёба, спорт, друзья, первая любовь, первые победы и поражения.
Дальше, дальше, не останавливаться.
Строительный институт, альпинизм, сплошное движение и женщины, женщины…
Работа, женитьба, рождение дочери.
Много, очень много событий, и над всем и всегда — бесконечная любовь моих родителей.
Я продолжал вспоминать, но с определённого момента мне стало это делать труднее. Что-то похожее на внутреннюю усталость, старалось остановить процесс.
Воспоминания стали терять свою чёткость, замедляться, пока не остановили свой бег на единственном событии, которое…
93-й год. Лето.
Моего друга уже год как не стало, но я всё ещё изредка повторял наш с ним маршрут. Ждановская набережная, Большой проспект Петроградской стороны, Каменноостровский и дальше в метро.
Такая вот дань моему погибшему другу, которая не изменит уже ничего.
По пути я делал остановки, выпивал, вспоминая о нём, грустил. Я всё ещё чувствовал себя виноватым.
В тот день я, как обычно, прошёл мимо той злополучной арки. В который уже раз с неприязнью вспомнил про Эдмунда, думая, что он наверняка до сих пор ещё работает там. Как всегда, не стал заходить — мне нечего было ему сказать, он ни при чём, я сам во всём виноват, и нет мне прощения.
Не доходя до Каменноостровского, я зашёл в кафе.
Мой маршрут был почти завершён, но ехать домой я был пока не готов. Хотелось посидеть в тишине, выпить чашечку крепкого кофе и помучить себя воспоминаниями.
В цокольном этаже, где располагалось это кафе, в самом деле, было достаточно тихо. Я сел за столик в углу в зале для курящих. Девушка-официант приняла мой заказ.
Я закурил в ожидании своего эспрессо.
Я был немного рассеян, так бывало всегда в такие, как этот дни – воспоминания становились особенно яркими и преобладали над реальностью. Мир становился зыбким, истончался до призрачной прозрачности, и от этого я немного терялся.
— Молодой человек, не поможете? — услышал я голос. — Вы позволите присесть?
Я поднял глаза и увидел прямо перед собой девушку лет 18-20. Я даже не удивился, она была настолько очаровательна, что совершенно естественно вышла из призрачного мира, напомнив мне своим появлением, что пора возвращаться в реальность.
— Пожалуйста, садитесь, — ответил я. — Какая вам нужна помощь?
В такие дни, как этот, я обычно оставался один, но ей я не мог отказать. В первый момент мне даже показалось, что я откуда-то её знаю. И хотя спустя мгновение я понял, что знакомы мы не были, но где-то и когда-то пересекались, это точно.
Мне стало интересно.
— Извините, что побеспокоила, но мне не к кому здесь обратиться, — сказала она. — Я совсем недавно приехала в ваш город и пока ещё очень плохо здесь ориентируюсь. Я ищу улицу Бармалеева, там живёт моя тётка, я просто заблудилась. Кого попало спрашивать не хочется, а вот вы почему-то вызываете у меня доверие.
Я невольно улыбнулся, вспомнив своего друга с его бесконечными историями про девушек, которым нужна помощь.
Увидев, что она насторожилась, пытаясь понять причину моей улыбки, я сказал:
— Не обращайте внимания, я не над вами смеюсь, просто вспомнилась одна история. А Бармалеева улица здесь недалеко, я вас провожу, вот только кофе выпью. А вы не хотите кофе?
Она не стала ломаться, и мне это очень понравилось.
— Да, — просто сказала она, — я люблю кофе, капучино, если это возможно.
— Нет ничего невозможного, — ответил я и сделал ещё один заказ.
— Ну что ж, — продолжил я, — раз мы с вами теперь попутчики, давайте знакомиться. Меня Владимир зовут.
— А меня Маша, — сказала она, посмотрев на меня своими большими красивыми глазами, в которых читалась лёгкая ирония.
Я взглянул на неё и сразу всё понял…
На этот раз я засмеялся по-настоящему.
Я смеялся и никак не мог остановиться; это был нервный смех, для которого, как правило, не нужно никаких причин.
В моём же случае причины были, и, на мой взгляд, они были катастрофические.
Я просто загибался от этого судорожного смеха, у меня потекли слёзы, и я закрыл глаза.
Когда же я, немного придя в себя, снова их открыл…, была по-прежнему ночь. Я всё ещё находился на детской площадке больничного двора, так же сидел верхом на своей лошадке, обхватив её деревянную гриву рукой, в мокрой от дождя пижаме, со слезами вперемешку с дождём на щеках.
Я опоздал.
Я не смог пересмотреть свою жизнь.
Я ничего не смог повторно зафиксировать.
Воспоминания, искажаясь, уводили меня к несуществующим событиям.
Всё кончено, думал я. Любые воспоминания включают ложную память, блокируют мою реальность, подменяют её чем-то другим.
Сколько я смогу продержаться? Через какое время произойдёт полная подмена, когда я окончательно потеряю себя?
Если учитывать скорость развития событий, у меня вообще не осталось времени.
Раз за разом я буду встречаться с Машей в разных вариантах прошлого и настоящего до тех самых пор, пока не случится неизбежное, и я не выдержу. Позволю ситуации
развиваться самостоятельно, отпущу её, тем более что в глубине души, какой-то частью себя, я сам этого хочу.
Я откажусь от себя, сдамся, и моё прошлое исчезнет окончательно.
Возможно, для меня так будет лучше, но я этого не хочу.
Я должен оставаться здесь.
Я хочу здесь остаться.
Ведь именно здесь — моя жена Ира, которую я очень люблю, которую не могу потерять. Мои любимые дети — их что, в той новой реальности тоже уже не будет? Мой друг Андрей, о котором я всё ещё помню и хочу помнить всегда, хоть эти воспоминания и не приносят мне радости.
Нет, даже думать об этом невозможно.
Как можно вычеркнуть то, что, по сути, составляет меня, ведь тогда и от меня ничего не останется.
И зачем, во имя чего?
Что это за предназначение такое, меняющее порядок вещей, сам смысл моего существования?
Что бы там ни говорил Эдмунд, какими бы могучими силами он ни пугал, я не собираюсь сдаваться, я буду сражаться за свой привычный мир, за свою семью, за право оставаться собой.
Решение было принято.
Оставалось ни много ни мало — понять, как и с кем, мне предстояло сражаться.
Я сидел в мокрой пижаме на деревянной лошадке посреди газона больничного двора и гневно смотрел на въездную арку, ожидая неведомого мне врага, но город спал.
Никто не готовил на меня наступления.
По всей видимости, силы, о которых мне говорил Эдмунд, даже не принимали меня в расчёт. Они просто вели свои, им одним понятные игры, справедливо полагая, что
мелкая букашка, кем, видимо, для них являлся я, всё равно никуда не денется.
И пусть я не был вписан в жёсткую схему и не был связан их сетью, тем не менее, я запутался. Не понимая, что делаю, сам отважно шагал по проторённой для меня дороге
прямо в логово паука.
Это было почти неизбежно.
С каждым мгновением я обрастал новыми причинно-следственными связями, которые толкали меня туда.
Я продолжал смотреть в арку, дождь почти прекратился, по-прежнему всё ещё была ночь, редкие машины проносились мимо по улице. Одна из них, включив поворотник, свернула в арку моего двора.
Это был серебристый «мерседес», и он остановился прямо напротив меня.
Опустилось тонированное боковое стекло двери водителя, и за ним я увидел Машу — женщину, предназначенную мне судьбой, ту, о которой, боясь признаться себе, я
мечтал, ту, с которой мы несколько часов назад решили навсегда расстаться.
— Здравствуй, Володя, — сказала она. — Нам нужно поговорить.
— Здравствуй, Маша, — ответил я, показывая рукой на соседнюю деревянную лошадку. — Присоединяйся, поскачем вместе, видимо, нам по пути…, заодно и поговорим.
— Нет, Володя, — сказала она. — Нам лучше разговаривать не здесь, нам лучше уехать из этого места. Уехать как можно скорее и как можно дальше. Садись в машину.
Я молча посмотрел на себя — мокрая пижама, грязные тапки.
— Куда я сяду в таком виде? — ответил я. — Нужно хотя бы переодеться, я же тебе сиденье испорчу.
— Плевать на сиденье, садись, — сказала она, — возможно, времени уже не осталось.

***

Это фрагмент повести "Помнить иначе...", вошедший в состав сборника "Дым на фоне звёзд"
Читать книгу (25% бесплатно) и узнать о возможности её приобретения можно на :
САЙТЕ КНИГИ
а также на:
ЛИТРЕС
AMAZON
OZON.RU

РОЛИК КНИГИ