Деструктуризация реальности... (фрагмент повести "Помнить иначе..")


…Я очнулся, лёжа на кровати в тёмной комнате, не совсем представляя, где оказался, не имея никакого желания это выяснять.
Мне было всё равно.
Невероятная внутренняя усталость почти отключила все мои чувства и мысли.
Я машинально посмотрел на часы, висящие на стене, они показывали 2.15.
Скорее всего, ночь, машинально подумал я.
Рядом со мной, на моей кровати, свернувшись калачиком, спала обнажённая женщина. Я посмотрел на неё, и это не вызвало у меня ни удивления, ни эмоций, я просто понял, что это уже не сон и не видение. Теперь я знал, где нахожусь.
Я встал с кровати, оделся.
Укрыл спящую Лизу одеялом.
Думать о недавнем видении не хотелось.
Я больше не мог думать об этом абстрактно. То, что случилось там, касалось лично меня, и было лично обо мне. Два мира почти слились в единое целое. То, что случилось там, мне было понятно и вполне приемлемо.
Здесь я поступал и думал так же, как мой двойник там.
Я изменился… и мне это ужасно не нравилось. Мог ли я ещё надеяться, что это произошло не безвозвратно?
Я достал из холодильника минеральную воду, очень хотелось пить. Налил полный стакан, выпил. Слегка раздвинул шторы, хотелось взглянуть на этот мир из окна. Странно, что я не сделал этого раньше, думал я.
Город спал.

Передо мной, чуть ниже уровня глаз и до самого горизонта, простирались тёмные крыши домов. Тусклые фонари освещали мокрый асфальт нескольких улиц, что были видны отсюда. Правее, в просвете между корпусами больницы, мокрой густой зеленью манил к себе маленький сквер, подсвеченный полной луной. И наконец, двор, маленький больничный двор, расположенный прямо под моим окном, по какой-то счастливой случайности сохранивший в центре зелёный островок — круглый газон с расположенной на нём детской площадкой.
Деревянные лошадки на пружинах, детские горки и качели, всё ещё яркие и не потерявшие свой цвет.
Когда-то я хорошо знал это место. Почему так случилось, что я забыл о нём? Не вспомнил, когда сообщал жене адрес и узнал только сейчас, случайно посмотрев в окно, — видимо, тогда для этого не пришло время?
Я ухмыльнулся тому, что начал думать почти, как Эдмунд.
Я смотрел на этот маленький круглый газон с детской площадкой в его середине, и мне становилось легче. Теперь у меня появилась возможность вспомнить время, когда я был другим.
— Ну, здравствуй, — сказал я, глядя в окно. — Я скоро приду.
Из одежды, кроме больничной пижамы, у меня ничего не было.
А, плевать, подумал я.
Потихоньку, чтобы не разбудить Лизу, вышел из палаты, прошёл к лифтам, спустился на нулевой этаж. Там располагался приёмный покой, и наружные двери гарантированно были открыты.
На выходе меня никто не остановил, видимо, не я один в этой клинике любил ночные прогулки. Правильно, думал я, кому-то нужно покурить, кому-то в круглосуточный магазинчик напротив.
Охранник, дежуривший у дверей, сказал:
— На улице дождь, промокнете, возьмите.
И протянул мне свой, изрядно потрёпанный чёрный зонт.
Я взял его, сказал ему: «Спасибо», подумав при этом, что хороших людей значительно больше, чем я предполагал.
Вышел из этой больницы.
Мне нужно было попасть на противоположную сторону клиники.
Я обошёл здание и увидел свой двор.
Здесь всё было так же, как и пять лет назад, так, как я помнил. Две лошадки, парящие над землёй рядом друг с другом, горки, качели. Больше просто не поместилось бы на этот маленький островок зелёной травы. Всё сверкало и даже пахло, как когда-то свежей краской.
Я сел на одну из лошадок.
Интересно, наверное, я выгляжу со стороны, думал я, взрослый мужчина в пижаме на детской лошадке и под зонтом.
Я мог бы, и посмеяться, но в тот момент я уже был занят другим.

*

Я скакал над землёй на своей лошадке и вспоминал 2008 год. Тогда, в один из дней, когда я был особенно сентиментален, мне пришла в голову одна хорошая мысль — сделать хоть что-то для своего города.
Но кто я такой? — Так, маленькая букашка, которая возомнила себя великим альтруистом.
Я объездил очень много мест, но ни в одно из них я не смог бы привнести хоть что-то, что сделало бы мой город лучше. Либо там уже было всё хорошо, либо изменения требовали средств, которых у меня не было. Я почти отчаялся, я думал, что у меня ничего не получится, пока не приехал сюда, в то место, с которого нужно было начинать.
В больницу, где я появился на свет.
Пять лет назад здесь ещё был родильный дом, совмещённый с детской больницей. Серое унылое здание, тусклые коридоры, грустные больные дети — неприглядная картина.
Тогда у меня и родилась идея сделать здесь что-то, что могло бы понравиться больным детям и сделало бы их пребывание здесь немного комфортнее — маленькую детскую площадку во внутреннем дворе.
Я поговорил с директором больницы, и он одобрил мою идею. Все необходимые согласования он взял на себя. Они прошли на удивление легко.
Видимо, в администрации знали о грядущих переменах по перепрофилированию этой клиники, резонно посчитав, что вреда всё равно не будет, а при реконструкции эта площадка, так или иначе, пойдёт под снос.
Но я тогда этого не знал. Выбрал поставщиков, проплатил по счетам, поставил рабочих, и спустя месяц во внутреннем дворе появилось нечто — яркое пятно среди серых стен; детям понравилось.
Делать добрые дела мне было вовсе не свойственно, и в процессе строительства я несколько раз успел пожалеть о том, что такая идея вообще пришла мне в голову.
Добрые дела стоят дорого, и я потратил большую сумму, чем первоначально рассчитывал. Но когда я увидел, как загорелись радостью глаза маленьких пациентов, мне стало несколько легче. Я понял, что деньги потрачены не зря, ведь искренняя радость стоит дороже любых денег, особенно если это радость больных детей, которых уже мало что радует.
Мы пожали с директором больницы друг другу руки, и я пошёл по этой жизни дальше наматывать свои невидимые круги…, пока один из них снова не привёл меня сюда.
Я оглянулся назад и увидел, как много было потеряно на этом пути, и ничего важного я не приобрёл взамен.
Я подошёл к незримой черте, к пресловутой точке невозврата. Я чувствовал, что стоит сделать ещё один неверный шаг — и всё, скорее всего, обратного пути уже не будет, я окончательно потеряю себя.
Случится то, что предсказывал мне Эдмунд: я окажусь в незнакомом для себя мире, где стану совсем другим человеком, забуду то, что сейчас для меня важнее всего, и стану наиболее приспособлен для выполнения неведомого мне предназначения.
Шаг — и всё…, я даже думать об этом перестану, я просто буду идти по этой жизни дальше к непонятной для меня цели, по проложенной для меня дороге, перестав быть собой.
Мне стало страшно, я не знал, что делать дальше.
Я вцепился в гриву лошадки, на которой сидел, боясь разжать руки.
Эта детская площадка во внутреннем больничном дворе казалась мне единственным безопасным местом на планете, и только оно всё ещё связывало меня с ускользающим прошлым.
Я давно уронил зонт, пижама промокла, но я этого не замечал.
Я стремительно погружался в прошлое.
Как же много я успел забыть…, но пока я находился здесь, у меня сохранялся шанс вспомнить всё…, зафиксировать в своей памяти, постараться сохранить …. И стоило поторопиться, пока мне не помешали, пока я сам могу это сделать, пока новые причинно-следственные связи не вступили в свои права.
Я погружался и погружался почти до самого дна, почти до самых истоков своей жизни, а затем начал подниматься назад. Невероятно, но я видел…1963 год, зима, маленькая комната в доме на улице Олега Кошевого. Я на детской кроватке, маленький, почти неразумный комочек жизни, которому не нужно ничего, кроме любви, который не понимает ничего, а только чувствует…. И он — я — окружён теплотой и любовью, окутан сверкающей аурой мамы и отца, и он — я — улыбается счастливой улыбкой.
— Какой хороший мальчик, — говорит мама, — ангелочек мой, улыбается своей мамочке. Смотри, Миша, — продолжает она, обращаясь к мужу, — какой красавец, улыбка до ушей.
Она берёт меня на руки, нежно прижимает к себе, целует в щёчки и шейку. Мне хорошо и немного щекотно, и, может быть, от этого я улыбаюсь ещё сильней.
— Тамара, — говорит мой отец, — затискаешь ребёнка, положи его в кроватку, ведь избалуется. Будет потом всю жизнь за твою юбку держаться, а мне нужен самостоятельный мужик.
Она нехотя выполняет его просьбу, но мне хорошо и здесь, не так, как на руках у мамы, но здесь я могу лучше чувствовать своего отца.
Эта маленькая комната в коммунальной квартире для меня — лучшее место на этой земле, она до самых краёв наполнена любовью и светом моих родителей…
Дальше, дальше….
Вот уже снова зима, мне уже год, первые слова, первые желания, я теперь умею не только чувствовать, но уже и хотеть, пытаюсь требовать при помощи слёз, добиваясь своих нехитрых желаний. И всегда рядом со мной моя мама и мой отец и их безграничные любовь и терпение.
Дни, месяцы, годы сменялись, шли друг за другом чередой, прокручивая передо мной события моей жизни.
Вот мне уже три года.
Детский сад, первый опыт общественной жизни.
Мне там было непросто. Уже тогда я не очень любил большого скопления людей.
Я был замкнут, но замкнут внутренне, на моё общение со сверстниками и воспитателями это никак не влияло. Я играл, как и все ребята, в свои детские игры, я был послушным, но ни с кем в этом месте не был по-настоящему близок.
Мне было не очень комфортно там, но я знал, что по-другому не будет. Я терпел и ждал, ничем не выдавая своих истинных чувств, когда наступит вечер и за мной придёт моя мама.
— Как себя вёл мой хулиган сегодня? — спрашивала воспитателя мама, приходя после работы за мной.
— Что вы, — отвечали ей, — какой же Володя хулиган, он всегда ведёт себя хорошо. Все бы дети были такие, у нас бы вообще проблем не было. Воспитанный и очень самостоятельный мальчик.
Я чувствовал, что маме слышать такое приятно, и для меня это было самое главное.
— Представляете, — продолжала воспитатель, — Сегодня собирались днём на прогулку. У Володи на курточке молнию заело. Я хотела помочь, но он ни в какую, говорит, не надо, я сам. Полчаса, наверное, возился, но справился.
Настоящий мужик растёт.
Мама улыбалась.
Я пыжился от гордости, стараясь не подавать вида, глядя в сторону, как будто их разговор касался не меня…
Дальше, дальше…
Мне четыре, пять, шесть лет…
Вспомнились прогулки с отцом. В выходной, просто по улицам Петроградской стороны…
— Ну что, Володя, — говорил он мне, — пойдём, пройдёмся, есть мужской разговор.
И мы шли, рука об руку, а когда я уставал, мы останавливались, и он угощал меня мороженым или ещё чем-то вкусным.
Он рассказывал мне про свою работу, про город, окружающий нас, про всё на свете. Я чувствовал его силу, и мне было спокойно и удивительно хорошо…
Дальше, дальше…
Мы переехали.
Новый район, новостройки, окраина города.
До школы оставался целый год.
Совершенно другой мир, широкие улицы, редко стоящие новые дома. Заборы, а за ними котлованы строек. Грязь на новых асфальтированных улицах. Не до конца обустроенный быт и раздолье для шестилетних мальчишек, каким в ту пору был я.
Первые настоящие друзья.
Мы облазили с ними все стройки нашего района.
Побывали, наверное, на всех крышах домов, залезли в каждый подвал. Переместили на своих сапогах тонны грязи…
Но дальше, дальше…
Воспоминания неслись, ускоряясь, и я уже не успевал фиксировать в них отдельные события, всё происходило в фоновом режиме. Так и должно было быть, необходимо было просто успеть пролистать их, пробежаться по вешкам, по полочкам можно было разложить и позднее.
Школа, сплошной поток — учёба, спорт, друзья, первая любовь, первые победы и поражения.
Дальше, дальше, не останавливаться.
Строительный институт, альпинизм, сплошное движение и женщины, женщины…
Работа, женитьба, рождение дочери.
Много, очень много событий, и над всем и всегда — бесконечная любовь моих родителей.
Я продолжал вспоминать, но с определённого момента мне стало это делать труднее. Что-то похожее на внутреннюю усталость, старалось остановить процесс.
Воспоминания стали терять свою чёткость, замедляться, пока не остановили свой бег на единственном событии, которое…

93-й год. Лето.

Моего друга уже год как не стало, но я всё ещё изредка повторял наш с ним маршрут. Ждановская набережная, Большой проспект Петроградской стороны, Каменноостровский и дальше в метро.
Такая вот дань моему погибшему другу, которая не изменит уже ничего.
По пути я делал остановки, выпивал, вспоминая о нём, грустил. Я всё ещё чувствовал себя виноватым.
В тот день я, как обычно, прошёл мимо той злополучной арки. В который уже раз с неприязнью вспомнил про Эдмунда, думая, что он наверняка до сих пор ещё работает там. Как всегда, не стал заходить — мне нечего было ему сказать, он ни при чём, я сам во всём виноват, и нет мне прощения.
Не доходя до Каменноостровского, я зашёл в кафе.
Мой маршрут был почти завершён, но ехать домой я был пока не готов. Хотелось посидеть в тишине, выпить чашечку крепкого кофе и помучить себя воспоминаниями.
В цокольном этаже, где располагалось это кафе, в самом деле, было достаточно тихо. Я сел за столик в углу в зале для курящих. Девушка-официант приняла мой заказ.
Я закурил в ожидании своего эспрессо.
Я был немного рассеян, так бывало всегда в такие, как этот дни — воспоминания становились особенно яркими и преобладали над реальностью. Мир становился зыбким, истончался до призрачной прозрачности, и от этого я немного терялся.
— Молодой человек, не поможете? — услышал я голос. — Вы позволите присесть?
Я поднял глаза и увидел прямо перед собой девушку лет 18—20. Я даже не удивился, она была настолько очаровательна, что совершенно естественно вышла из призрачного мира, напомнив мне своим появлением, что пора возвращаться в реальность.
— Пожалуйста, садитесь, — ответил я. — Какая вам нужна помощь?
В такие дни, как этот, я обычно оставался один, но ей я не мог отказать. В первый момент мне даже показалось, что я откуда-то её знаю. И хотя спустя мгновение я понял, что знакомы мы не были, но где-то и когда-то пересекались, это точно.
Мне стало интересно.
— Извините, что побеспокоила, но мне не к кому здесь обратиться, — сказала она. — Я совсем недавно приехала в ваш город и пока ещё очень плохо здесь ориентируюсь. Я ищу улицу Бармалеева, там живёт моя тётка, я просто заблудилась. Кого попало спрашивать не хочется, а вот вы почему-то вызываете у меня доверие.
Я невольно улыбнулся, вспомнив своего друга с его бесконечными историями про девушек, которым нужна помощь.
Увидев, что она насторожилась, пытаясь понять причину моей улыбки, я сказал:
— Не обращайте внимания, я не над вами смеюсь, просто вспомнилась одна история. А Бармалеева улица здесь недалеко, я вас провожу, вот только кофе выпью. А вы не хотите кофе?
Она не стала ломаться, и мне это очень понравилось.
— Да, — просто сказала она, — я люблю кофе, капучино, если это возможно.
— Нет ничего невозможного, — ответил я и сделал ещё один заказ.
— Ну что ж, — продолжил я, — раз мы с вами теперь попутчики, давайте знакомиться. Меня Владимир зовут.
— А меня Маша, — сказала она, посмотрев на меня своими большими красивыми глазами, в которых читалась лёгкая ирония.
Я взглянул на неё и сразу всё понял…
На этот раз я засмеялся по-настоящему.
Я смеялся и никак не мог остановиться; это был нервный смех, для которого, как правило, не нужно никаких причин.
В моём же случае причины были, и, на мой взгляд, они были катастрофические.
Я просто загибался от этого судорожного смеха, у меня потекли слёзы, и я закрыл глаза.
Когда же я, немного придя в себя, снова их открыл…, была по-прежнему ночь. Я всё ещё находился на детской площадке больничного двора, так же сидел верхом на своей лошадке, обхватив её деревянную гриву рукой, в мокрой от дождя пижаме, со слезами вперемешку с дождём на щеках.
Я опоздал.
Я не смог пересмотреть свою жизнь.
Я ничего не смог повторно зафиксировать.
Воспоминания, искажаясь, уводили меня к несуществующим событиям.
Всё кончено, думал я. Любые воспоминания включают ложную память, блокируют мою реальность, подменяют её чем-то другим.
Сколько я смогу продержаться? Через какое время произойдёт полная подмена, когда я окончательно потеряю себя?
Если учитывать скорость развития событий, у меня вообще не осталось времени.
Раз за разом я буду встречаться с Машей в разных вариантах прошлого и настоящего до тех самых пор, пока не случится неизбежное, и я не выдержу. Позволю ситуации развиваться самостоятельно, отпущу её, тем более что в глубине души, какой-то частью себя, я сам этого хочу.
Я откажусь от себя, сдамся, и моё прошлое исчезнет окончательно.
Возможно, для меня так будет лучше, но я этого не хочу.
Я должен оставаться здесь.
Я хочу здесь остаться.
Ведь именно здесь — моя жена Ира, которую я очень люблю, которую не могу потерять. Мои любимые дети — их что, в той новой реальности тоже уже не будет? Мой друг Андрей, о котором я всё ещё помню и хочу помнить всегда, хоть эти воспоминания и не приносят мне радости.
Нет, даже думать об этом невозможно.
Как можно вычеркнуть то, что, по сути, составляет меня, ведь тогда и от меня ничего не останется.
И зачем, во имя чего?
Что это за предназначение такое, меняющее порядок вещей, сам смысл моего существования?
Что бы там ни говорил Эдмунд, какими бы могучими силами он ни пугал, я не собираюсь сдаваться, я буду сражаться за свой привычный мир, за свою семью, за право оставаться собой.
Решение было принято.
Оставалось ни много ни мало — понять, как и с кем, мне предстояло сражаться.
Я сидел в мокрой пижаме на деревянной лошадке посреди газона больничного двора и гневно смотрел на въездную арку, ожидая неведомого мне врага, но город спал.
Никто не готовил на меня наступления.
По всей видимости, силы, о которых мне говорил Эдмунд, даже не принимали меня в расчёт. Они просто вели свои, им одним понятные игры, справедливо полагая, что мелкая букашка, кем, видимо, для них являлся я, всё равно никуда не денется.
И пусть я не был вписан в жёсткую схему и не был связан их сетью, тем не менее, я запутался. Не понимая, что делаю, сам отважно шагал по проторённой для меня дороге прямо в логово паука.
Это было почти неизбежно.
С каждым мгновением я обрастал новыми причинно-следственными связями, которые толкали меня туда.
Я продолжал смотреть в арку, дождь почти прекратился, по-прежнему всё ещё была ночь, редкие машины проносились мимо по улице. Одна из них, включив поворотник, свернула в арку моего двора.
Это был серебристый «мерседес», и он остановился прямо напротив меня.
Опустилось тонированное боковое стекло двери водителя, и за ним я увидел Машу — женщину, предназначенную мне судьбой, ту, о которой, боясь признаться себе, я мечтал, ту, с которой мы несколько часов назад решили навсегда расстаться.
— Здравствуй, Володя, — сказала она. — Нам нужно поговорить.
— Здравствуй, Маша, — ответил я, показывая рукой на соседнюю деревянную лошадку. — Присоединяйся, поскачем вместе, видимо, нам по пути…, заодно и поговорим.
— Нет, Володя, — сказала она. — Нам лучше разговаривать не здесь, нам лучше уехать из этого места. Уехать как можно скорее и как можно дальше. Садись в машину.
Я молча посмотрел на себя — мокрая пижама, грязные тапки.
— Куда я сяду в таком виде? — ответил я. — Нужно хотя бы переодеться, я же тебе сиденье испорчу.
— Плевать на сиденье, садись, — сказала она, — возможно, времени уже не осталось.
Я сел в её «мерседес», часы на приборной панели показывали 4.38. Уже наступало воскресное утро.
Маша объехала круглый газон, свернула на пустынную улицу и вдавила акселератор в пол.
— Стой, Маша, — внезапно сказал я, — мне нужно вернуться в больницу.
— Если тебе нужен твой сотовый, — сказала она, — то можешь не беспокоиться, он у меня, да и документы твои я смогла забрать. Вот с вещами сложнее, они в камере хранения, а раньше девяти туда не попасть. Или ты хотел с Лизой попрощаться?
— Нет,… а… спасибо, — промямлил я. Своим вопросом она вывела меня из равновесия.
— Я, Володя, всё понимаю, но вот Лиза… она же девчонка совсем, лет на 20 тебя моложе… Мне сложно тебя понять, к тому же это ускорило процесс деструктуризации реальности. Ладно, сейчас не до этого, — продолжила она, — возможно, это тоже фокусы изменения реальности, а ты этого знать не мог, да и я до вчерашнего дня ничего не знала. Мало того, даже слушать не стала бы никого, таких тем для меня вообще не существовало. Но лучше рассказывать всё по порядку…
Маша замолчала. Может быть, думала, с чего начать, а может быть, не хотела отвлекаться от управления автомобилем.
Молчал и я, но по другой причине. Мне не хотелось ни говорить, ни спрашивать ни о чём. Я устал от непрерывных колебаний реальности и своего разума.
Сев в машину, я отдал свою судьбу в руки Маши и безропотно ждал, что будет дальше. На что-то другое у меня в тот момент просто не было сил.
Маша оказалась хорошим водителем, не прошло и пятнадцати минут, как мы выехали за черту города, проскочили Сестрорецк, а чуть позже уже неслись по шоссе в сторону Выборга.
— Надеюсь, мы не в Финляндию едем, — нарушил молчание я. — А то боюсь, что в этой пижаме меня туда не пустят, да и загранпаспорт я дома оставил.
— Очень смешно, — сказала она. — Как ты можешь шутить, когда рушится всё?
— А это, Маша, как пир во время чумы: чувствуешь, что скоро помрёшь, так хоть повеселиться напоследок, — ответил я.
— Ты, наверное, и с Лизой поэтому… — сказала она.
Это был удар ниже пояса, причём в прямом смысле этого слова. На это я не смог ей ответить. Не мог же я рассказывать о том, как мне было одиноко и что, в сущности,
Лиза устроила всё сама…. Это было бы глупо, да и в любом случае факт случившегося отменить не могло.
Я замолчал.
— Ладно, расслабься, — добавила она, — скоро уже приедем. Тут недалеко есть один дом, остался мне от первого мужа. Я там почти не бываю, и о нём практически не знает никто. Связать этот дом со мной тоже не просто, поэтому я думаю, что там будет для нас безопасно. Доедем и спокойно поговорим.
Просто какие-то шпионские игры, думал я. Зачем мы куда-то едем, от кого-то убегаем? От проблем, которые свалились на нас, убежать невозможно. Как там сказала Маша — деструктуризация реальности,… Что это за хрень такая? Никогда не слышал ничего подобного. Но можно догадаться, и это, наверное, примерно то, что почувствовал я. Реальность меняется, рушится структура прежних причинно-следственных связей, и возникают новые. Так от кого убегать? Мы внутри этого процесса. Беги, не беги — бежать некуда.
— А зачем мы вообще куда-то едем, Маша? — спросил я. — От кого прячемся? Кому мы вообще нужны?
Она посмотрела на меня, как на идиота, сморщила лицо в недовольной гримасе, видимо, такие очевидные вещи ей было неприятно объяснять.
— Ты что, так ничего и не понял? — спросила она.
— Я, Маша, может быть, что-то и не понял, — ответил я, слегка повышая голос, — но мне очевидно одно: все эти изменения…, которые происходят, они, скорее, внутренние, а мы являемся частью этого процесса. Убежать от них куда-то вовне…, на мой взгляд, невозможно, тут должен быть какой-то другой способ.
— Ты правильно сказал, — ответила она, — мы являемся частью процесса, но заметь, очень непокорной его частью. Являясь достаточно важными фигурами в этой деструктуризации, поступаем наперекор. А всё должно быть сбалансировано, закон равновесия никто не отменял. Мы же с тобой это равновесие постоянно нарушаем. Система стремится уравновесить себя любыми способами.
Всё это проявляется и в реальности. Она меняется и воздействует на причину возмущения любыми доступными ей способами.
— А откуда ты это знаешь, Маша? — перебил я. — Может быть, ничего этого нет? Может быть, мы сами придумали эти шпионские игры? Может быть, мы вообще сошли с ума?
Она взглянула на меня. Отвернулась и снова стала смотреть на дорогу, задумавшись, и видимо, подбирая слова.
— Я расскажу тебе всё подробно, но чуть позже, это довольно длинный разговор, — сказала она. — Сейчас могу сказать тебе только одно. Там, откуда мы только что уехали, тебя ищут. И сумасшествие — это ещё не самое страшное, что могут тебе там предъявить, изнасилование намного хуже. Там же ищут и меня: внезапно в выходной день — такое вообще бывает? — обвиняют в уклонении от налогов, а теперь, наверное, ещё и как пособницу насильника, то есть тебя.

— Как, Маша, какое изнасилование? — воскликнул я. — Да она сама… Я сейчас тебе всё объясню…

— Успокойся, Володя, не надо ничего объяснять, — сказала Маша уставшим голосом. — Так действует система, мне рассказали. Нам сейчас необходимо спрятаться хотя бы на время, всё хорошенько обдумать и попытаться найти выход. Может быть, то, что мы сейчас вместе, слегка уравновесит ситуацию.
— Погоди, Маша, а как же Ира, моя жена? Мне нужно ей позвонить, всё объяснить, она же будет беспокоиться.
— Наши телефоны, Володя, я выключила и даже батареи из них вынула, это не полная гарантия, но всё же…. Звонить нельзя — вычислят сразу. Крепись, твоей жене, я думаю, уже сообщили. Сообщили, что ты сошёл с ума, изнасиловал свою персональную медсестру и тебя разыскивает милиция. Естественно, твоя жена переживает, и при первой же возможности ты с ней свяжешься, но не сейчас. Сейчас нам надо исчезнуть, и желательно вообще из этой реальности, — она нервно рассмеялась, — здесь нас всё равно рано или поздно найдут…

Повесть "ПОМНИТЬ ИНАЧЕ"