"Ложная память" (ещё один фрагмент)

....Я резко обернулся.
Скрипел не диван, а кресло, именно в нём лицом ко мне сидел человек лет сорока пяти.
Его сложение, пока он сидел, разглядеть было сложно, но, судя по всему, он был маленького роста, худенький, его хилые ручки лежали на подлокотниках. Ему было очень неудобно держать так свои руки, ему требовалось кресло несколько уже, ему приходилось тянуться и держать свою спину ровно. Но он, в ущерб своему удобству и, несмотря на свой тщедушный вид, видимо, пытался таким образом выглядеть солидно.
На лице этого странного человека не было никакой растительности, на макушке располагалась блестящая лысина, которую обрамляли короткие седые волосы. Одет он был достаточно странно — бежевые хлопчатобумажные бриджи, гавайская рубаха с коротким рукавом и сандалии на босу ногу. Человек сидел и не отрываясь смотрел на меня.
Он мог бы вызвать своим видом улыбку, настолько неуместным казался он здесь. Но лично мне расхотелось смеяться сразу, как только я взглянул ему в глаза. Они не просто просвечивали меня насквозь, казалось, что они высасывали из меня последние силы. Я поймал его мимолётный скользящий взгляд, но мне хватило и этого… Это был непростой человек, чем-то неуловимым он напоминал мне Эдмунда, но, в отличие от него и несмотря на свой странный вид, он был очень опасен.
Да..., почему-то подумал я, Эдмунд в сравнении с ним просто мальчишка, ему ещё расти и расти.
— Извините, что без приглашения, — сказал человек, — но очень уж хотелось увидеться с вами лично.
— Не могу ответить вам тем же, — сказал я. — Почему-то мне кажется, что наша встреча не сулит мне ничего хорошего.
— Как знать, как знать, дорогой мой Владимир Михайлович, — смеясь, ответил он, — никогда не знаешь, чем и что обернётся.
Его последняя фраза несколько задела меня. Он не угрожал, но мне показалось, что это был некий намёк на возможную угрозу, и кроме того я не любил фамильярностей незнакомых мне людей.
— А вы вообще кто такой? — спросил я.
— Кто я такой? — переспросил человек. — Да меня тут всякий знает. А вот кто такой вы, Володя? Кто такая ваша подруга Маша? Боюсь, вы и сами толком не знаете.
Честно говоря, он попал в самую точку. Я и в самом деле не очень представлял, кем я теперь стал, временами я сам себя не узнавал. Мои глаза слегка округлились от удивления и страха, по спине пробежал лёгкий холодок.
— Да не волнуйтесь вы так, — продолжил он, видя моё состояние. — По отношению к вам, да и к Марии Ивановне тоже, я, можно сказать, нейтрален, так что опасаться вам нечего. Каюсь, немногим ранее я действительно выполнял некую миссию, — он скривился в недовольной гримасе, явно паясничая. — Верите, нет, но мне это самому не нравилось. Выполнял, так сказать, поручения свыше… не очень приятные поручения, надо сказать… Воздействовал на вас самым постыдным образом — тайно, исподтишка.
Вам невольно приходилось считаться со мной. Вы меня не видели, о моём существовании не знали, но моё влияние вы не могли не чувствовать. Достаточно подло себя вёл и приношу вам свои извинения. Но надо признать, что я недооценил вас. Вы сумели-таки вывернуться, а я, видимо, действовал не очень эффективно. Ну да ладно, хрен с ним, как говорится, кто старое помянет, пусть уходит вон… — и он опять рассмеялся, теперь уже, видимо, над своей шуткой.
— Дело прошлое, сейчас там, — продолжал он, подняв указательный палец вверх, — принято другое решение. С вас и с Марии Ивановны снимается печать, и причиной такого решения явился ваш последний переход. Если честно, лично мне совершенно непонятно, как вам это удалось.
Вы тёмная лошадка, Владимир Михайлович. Я вижу многие вещи, и для меня очевидно, что у вас для такого перехода нет ни необходимых знаний, ни силы, ни энергии. Вам либо кто-то помогает — что почти невозможно, ведь хоть у вас и нет жёсткой привязки, все ваши взаимосвязи просчитаны, — либо вам удивительно везёт, что в принципе тоже невозможно.
— Вас я не спрашиваю, — продолжал он, — вы, судя по всему, и сами не знаете, но мне необходимо с этим разобраться, причём как можно быстрей. Можно сказать, что
это такая спортивная игра — рыбалка, ловля на живца…
Я слушал его бред и тихо закипал. Его манера разговаривать и нагло себя вести меня ужасно раздражали, я даже не пытался скрыть своего отношения к нему, и, видимо, оно
легко читалось на моём лице.
— Вот вы нервничаете, Владимир Михайлович, — сказал он. — Я вам явно не нравлюсь, а между тем это ведь именно я помогаю вам. Переход переходом, а реальность, которую выбрали вы, — он картинно обвёл рукой эту гардеробную, имея в виду, видимо, то, что было за её пределами, — нежизнеспособна, так сказать, умирающий мир.
В нём почти ничего нет, причинно-следственные связи нарушены, а тех, что остались, совсем недостаточно для поддержания его жизнеспособности. Так вот, в связи с этим я приготовил для вас сюрприз, маленький подарок, за причинённые ранее мной вам всяческие неудобства. Можно сказать, даже два подарка. Во-первых, я немного закрепил от разрушения этот мир. Я, конечно, человек маленький и не могу возродить умирающую реальность, но немного закрепить, так сказать, продлить агонию на недельку другую — это мне вполне по силам, — сказал он и снова засмеялся. — И во-вторых… но, впрочем, не станем забегать вперёд, что там во-вторых, узнаете несколько позже.
Да, чего уж греха таить, набезобразничал, — продолжал он. — Сталкивал вас с разными женщинами, закрутил, замутил, пытался раскачать, пошатнуть ваше самосознание, но если честно, ничего хорошего у меня не вышло, только запутал всё ещё больше, сам с трудом теперь разбираюсь, что к чему. Вы уж извините, работа такая.
Я слушал его, и мне казалось, что я схожу с ума, а возможно, уже сошёл и всё происходящее здесь — плод моего больного воображения. Я почти не понимал этого человека.
— Эх, Владимир Михайлович! — воскликнул он, будто читая мои мысли. — Если бы всё было так просто. Сумасшествие, удобная палата, добрый доктор кормит вас с ложечки, а вы в своём бреду путешествуете по разным измерениям, преодолеваете препятствия, встречаетесь с милыми женщинами… разные, насколько хватит воображения, приключения. Красота,… да только так, к сожалению, не бывает, — резко сказал он, стрельнув в меня своим недобрым взглядом. — Приключения ещё нужно заслужить.
В жизни всё случается иначе: сошёл с ума — и всё, никаких тебе видений, просто провал, сплошная чернота, и это ещё хорошо, так, по крайней мере, не видишь и не чувствуешь,
как доктор над тобой издевается. А почему происходит именно так? Я вам отвечу. Негатив всегда интереснее, чужие несчастья позволяют забыть о своих.
Так и у вас. Бьётесь, стараетесь, а всё без толку, реальность ускользает от вас, вы то там, то тут, куда-то бежите, от кого-то убегаете, а понять не хотите, что бежите от самого себя. Бросаете всё на середине, вечно какая-то двойственность. Вроде бы и приняли решение — ан нет, отказались, идёте на попятную. И всё по-своему, наперекор развитию сюжета. Создаёте аномалии, дисбаланс, реальность становится неустойчивой, начинает воздействовать на вас, пытается вернуться к равновесному состоянию. Что творите? Сплошные глупости. Я понимаю — возможность выбора и связанные с этой возможностью амбиции, но нужно всё же быть немного сдержаннее. Я не осуждаю вас, я и сам в чём-то такой же, тоже делаю ошибки, иногда даже меняю решения, но даже я…
Он на секунду задумался.
— Я ведь понимаю, почему вы оказались именно здесь, — сказал он. — Понятно, что в первую очередь потому, что вы уже здесь были и попасть сюда вам было легче, чем куда-то ещё. Но вот во вторую, я думаю, потому, что в этом пустынном месте ваши ошибки не так заметны. Есть и третья причина, для вас она бессознательная, вы ведь пока не знаете, что любое действие требует завершения, вольно или невольно, но всегда приходится возвращаться, чтобы замкнуть цепь событий. Ваш круг, связанный с этой реальностью, оказался не замкнут, вы вышли из него не сами — Эдмунд по моей команде вытащил вас отсюда. Тогда это было необходимо, мне было нужно, чтобы работала ваша печать, а здесь… — он пренебрежительно махнул своей ручкой, — ничего интересного, одна линия, и никаких альтернативных вариантов развития сюжета. Вы, наверное, спросите, что это за линия такая и что это за такой сюжет? Вопрос интересный, и теперь я могу вам на него ответить, печать снята, запретов больше нет, вы теперь сами по себе, так сказать, временно вне игры.
Я слушал его, и мне действительно казалось, что я сошёл с ума. Мой горячечный бред никак не желал прекращаться, безумие лишило меня слов, а мой собеседник, похоже, даже наслаждался моим состоянием.
— Вы ведь тоже снимаете кино? — неожиданно спросил он. — Я имею в виду не лично вас, а, так сказать, людей в целом. Кино — это целая индустрия,- разглагольствовал он, — кто-то придумывает сюжет, кто-то пишет сценарий, режиссёр снимает фильм, если он удался, его посмотрят миллионы. Но это ваше кино, и оно хорошо для вас, ведь у вас очень узкий круг восприятия. Без обид, Володя, но что есть, то есть, и с этим спорить трудно.
А теперь на секунду представьте, что есть кто-то, у кого это восприятие не просто большое, а бесконечно большое. Ему эти придуманные истории на полтора часа просмотра неинтересны. Здесь нужно нечто большее — сама жизнь, причём никакая не выдуманная, а саморазвивающаяся, с непредсказуемыми поворотами, с неизвестным финалом, с кучей актёров, которые даже не знают, что играют, а значит, ведут себя абсолютно естественно. Мало того, на каждом повороте сюжета — развилка, история ширится, имеет бесконечные варианты развития, все они происходят одновременно, а сцена — это вся вселенная, причём не та вселенная, которую мы с вами, Володя, можем представить, а вообще вся…
Представляете масштабы? Лично мне даже страшно вообразить, что этот кто-то всё это может видеть и воспринимать одновременно…
Так вот, Володя, вы удостоились великой чести быть не просто статистом, а сыграть свою, пусть маленькую, но оттого не менее значительную роль, получили печать, которая добавила вам сил и слегка направляла вас, чтобы вы находились в русле сюжета. А что сделали вы? Практически разрушили плавное течение своей собственной жизни, внесли возмущение во множестве вероятностей — теперь сюжет нестабилен во многих из них. Всё, конечно, успокоится и найдёт своё равновесие, но для этого потребуется время. Видите, что вы натворили, с вас даже печать пришлось снять, чтобы уменьшить дисбаланс. И хорошо ещё, что вы перешли сюда, где и так всё нестабильно и скоро разрушится само. Могло ведь быть что угодно, реальность во всех своих вероятностях могла вас просто уничтожить — стереть как нежелательный элемент, нарушающий её равновесие.
Я стоял, пытаясь поверить в сказанное, по-прежнему неспособный подобрать ни единого слова в ответ.
Мой гость или… — я не мог подобрать для него точного названия — наслаждался моим смятением.
— Ладно, не буду вас больше мучить, — сказал он, усмехаясь, и громко хлопнул в ладоши.
Я даже вздрогнул от неожиданности.
— А теперь сюрприз! — громко воскликнул он и расхохотался в полный голос.
Дверь в гардеробную открылась.
— Ну что ты там копаешься, давай заходи, мы с Владимиром Михайловичем уже заждались, — нетерпеливо сказал человек.
В дверь бочком, скромно потупив взгляд, вошёл Эдмунд. В руках у него были два огромных полиэтиленовых пакета из гипермаркета. Он скромно вошёл, поставил пакеты у стены рядом с дверью и встал неподвижно, не глядя на меня, будто мы даже не были с ним знакомы.
— Молодец, Эдмунд, порадовал старика, — продолжил он. — На первое время им хватит.
— Это обычные продукты, надеюсь, что Эд ничего не забыл, — сказал человек достаточно жёстко, обращаясь уже непосредственно ко мне. — Очень скоро, Владимир, вы поймёте, что в этом мире это лучший подарок, какой вообще может быть.
Затем он встал, оказавшись и правда, небольшого роста. Стоя рядом с Эдмундом, едва доставал ему до плеча.
— До свиданья, Володя, — сказал он. — Нам с Эдом пора, а с вами, мы возможно ещё увидимся.
Бросил на меня свой прощальный пронзительный взгляд, усмехнулся плотоядной улыбкой, взял Эдмунда под локоток, и они вместе вышли из комнаты.
Дверь за ними, как мне показалось, с лёгким скрипом закрылась сама...


ПРОДОЛЖЕНИЕ на: